Джонно был весьма важной частью ее плана Великого Начинания.

Он мог сильно продвинуть осуществление этого плана, абсолютно не подозревая о выбранной для него роли. Он поймет это, лишь когда ей удастся полностью им завладеть. Вот только где его найти? И Софи решила призвать на помощь белую магию. Она была уверена, что если будет достаточно упорно о нем думать, то он непременно получит ее мысленное послание.

– Найди Софи Морель, – мысленно внушала она ему.

И представляла, как он идет к ней, а в волосах его играет солнечный луч.

Через пару дней Софи удалось незаметно выскользнуть из дома, и она сразу направилась в лес, к роднику.

День обещал быть жарким. Сухая, как трут, трава на верхней тропе шуршала и трещала под ногами.

Джонно оказался уже там.

Какое удивительное совпадение, сказал он, когда она подошла ближе.

Софи ничего не ответила, прекрасно понимая, что дело вовсе не в совпадении. Воздействие колдовства лучше хранить в тайне.

Рабочая рубашка Джонно насквозь промокла от пота, все руки в брызгах побелки. Впрочем, и у Софи вид был тоже не очень: старенькая школьная юбка и блузка явно нуждались в стирке. Она бы многое сейчас дала за возможность раздеться догола и прыгнуть в воду.

Но в воду никто из них не прыгнул. Они сели рядышком на плоский камень, и Джонно спросил, чем это она в последнее время была так занята.

– Да я банковский счет пыталась открыть.

– Ничего себе! – искренне удивился он.

– А что тут такого?

Она посмотрела ему прямо в глаза, и он первым не выдержал.

– Да нет, ничего такого…

– А, по-моему, ты считаешь это странным, – сказала Софи, заметив, что он слегка нахмурился. – Но что неразумного в том, чтобы любая женщина могла иметь собственный счет?

Вместо ответа Джонно взял ее за руку и сказал:

– Забудь об этом. На минутку.

Софи было отчетливо видно каждое пятнышко побелки у него на коже, а рука его, сжимавшая ее руку, выглядела какой-то удивительно сильной, и от этого она вдруг почувствовала себя в полной безопасности.

Вот уж странно! Ведь она вся дрожала, охваченная каким-то новым, незнакомым возбуждением и предвкушением.

– Во время службы в армии я научился одной полезной вещи, – сказал Джонно. – Это умение как бы отключить внешние раздражители и полностью сосредоточиться на настоящем моменте. Обстановка там порой становилась просто невыносимой, и некуда было скрыться от сослуживцев, от работы, от неприятного ощущения, что ты в этой стране чужак, иностранец. И я научился представлять себе, что могу, словно невероятным образом извернувшись, заглянуть в себя, в свои собственные душу и мысли. – Он помолчал, и Софи почувствовала, что буря в ее душе улеглась. – Это отлично помогало.

– Но я вовсе не хочу закрываться от внешнего мира, – сказала она. – Я пока мало что в нем видела.

Он задумчиво смотрел на нее, и ей казалось, будто он вбирает ее в себя взглядом – всю, вместе со старой неряшливой одеждой, всклокоченными волосами и жуткими сандалиями. Похоже, разглядывая ее, он видел в ней нечто такое, чего она сама еще толком не понимала.

– Ты непременно увидишь этот широкий мир, – сказал он.

Она только вздохнула. В его словах прозвучало обещание, казавшееся настолько ощутимым, словно его можно было схватить рукой.

Они немного посидели молча, каждый был погружен в собственные мысли. Затем Джонно вдруг, резко повернувшись к Софи, рявкнул: «Да какого черта!», притянул ее к себе и поцеловал. Это было приятней, чем в прошлый раз – возможно, потому что она уже немного представляла себе, чего ожидать, а может, потому что теперь чуточку лучше знала Джонно. А еще, наверное, потому что он оказался так близко, и от этого были словно спущены с крючка недавно пробудившиеся в ней некие новые чудесные ощущения, имевшие такую власть надо всем ее телом.

Джонно прижался щекой к ее щеке, и Софи показалось, что от него исходят ароматы солнца и земли, жизни и обещаний. Она вдыхала их, закрыв глаза и приказав себе запомнить каждое из этих мгновений.

– Мне просто необходимо было тебя поцеловать, – сказал Джонно, и в голосе его звучало удивление.

Неужели она ошиблась? Или он сам невольно позволил себе показать собственную уязвимость? Неужели он не настолько устойчив и уравновешен, как ей представлялось? Эта мысль придала ей храбрости, и она призналась:

– Меня еще никто не целовал.

– И?

– И это было чудесно. – Она глубоко вздохнула. – Знаешь, я специально зашла в библиотеку, и мне удалось кое-что прочесть об этом… ну, о сексе.

– Ничего себе! – хмыкнул Джонно. – Вот это девушка! Ну и как? Понравилось тебе то, что ты там прочитала?

– Не уверена. Я так толком и не поняла. Нет, сперва все-таки нужно самой разобраться.

Он перестал улыбаться.

– Я и забыл, что ты…наверное… – Он замялся. – Не хочется спрашивать напрямик…

Он так побледнел, что ей показалось, будто загар медленно сползает с его лица вниз по горлу и дальше на грудь.

– Ты хотел спросить, девственница ли я? Да, я девственница. И та книга была мне очень полезна. Я нашла там кое-какие диаграммы, и они немного… ну, я не знаю… в общем, они как-то все упрощают, делают более понятным.

От волнения в ушах у нее звенело и скрежетало, словно в том автобусе-развалюхе.

– Джонно, я хотела попросить тебя кое-что для меня сделать. Боюсь, правда, что тебя эта просьба может шокировать…

Договаривать ей не пришлось: в его синих глазах вспыхнуло понимание и изумление, и только в уголке рта у него как-то странно подергивался маленький мускул – то ли от отвращения, то ли от умиления.

– Ты меня об этом просишь? Я правильно тебя понял или мне показалось?

Похоже, они с необыкновенной легкостью читали мысли друг друга.

– Да, об этом, – подтвердила она.

– Но не могу же я попросту воспользоваться твоей неопытностью, Софи! Я, может, и вернулся из армии «плохим парнем», но всему есть предел.

– В том-то и дело. – Она повернулась и теперь смотрела ему в глаза. Прямо и честно. – Я ведь сама тебя попросила, Джонно. Я хочу, наконец, понять, что это такое – то, что происходит между мужчиной и женщиной.

По лицу Джонно было заметно, как быстро одно чувство в его душе сменяет другое. Он явно был потрясен и растерян. Пожалуй, в какой-то момент ему даже захотелось отступить.

– Но ты ведь понимаешь, что рискуешь? – спросил он.

И ей очень понравилось, как взволнованно это прозвучало.

– Да, понимаю.

– Ты же можешь забеременеть.

– В той книге говорилось, что ты мог бы сделать кое-что, чтобы этого избежать. Мне казалось, ты наверняка о таких вещах знаешь.

– Вот ведь черт побери! – Джонно ушел в себя и довольно долго молчал. – Но я, по крайней мере, должен тебе хоть немного нравиться. Иначе я не смогу. – Он взял Софи за плечи и внимательно посмотрел ей в глаза. – Я помню, как рассказывал тебе о тех женщинах в Египте и в других странам, которым за это нужно было платить. Но с тобой-то все по-другому. Тут дело вовсе не в деньгах.

Джонно никогда не казался Софи ни глупым, ни тщеславным. Значит, ему действительно не все равно, нравится он ей или нет?

– Ты мне очень нравишься, Джонно.

Он так резко вдохнул – словно охнул.

– А ты не выдумываешь?

– В том-то и дело, что нет, – грустно призналась Софи.

Он с нежностью коснулся ее щеки. Словно пробуя на вкус некое лакомство.

– Нет, ты просто удивительная…

– А насчет Линды, – быстро сказала она, – я тоже подумала. От меня, во всяком случае, она никогда и ничего не узнает. Ну и от тебя ей тоже совершенно ни к чему что-то узнавать. Это ведь будет один-единственный раз. – Она словно подчеркивала основные пункты заключаемой сделки. – Так что пусть все останется строго между нами.

– А ты так и останешься невозмутимо спокойной? – спросил Джонно. – Или я ошибаюсь?

– Да, я спокойна, и мне очень жаль, что это так. Ничего, как только все закончится, мы быстро обо всем позабудем.

– Знаешь, я ведь в какой-то степени перед Линдой в долгу, – сказал вдруг Джонно. – Она ведь знала, как я не хочу возвращаться домой. Понимала, что мне еще постранствовать хочется, мир посмотреть, разные занятия попробовать. А она что, просто деревенская девчонка. Хотя это-то нас с ней и роднит.

– Я тоже деревенская девчонка! – выпалила Софи, не понимая, что ее заставило это сказать.

– Нет, ты не деревенская. Ты, может, выросла здесь, только так деревенской и не стала. – Он ласково коснулся ее подбородка. – Линда – девчонка что надо. Она могла бы тебе хорошей подругой стать.

Перед глазами у Софи возникла картина из недавнего прошлого: Линда в пабе сидит напротив Джонно с пинтой сидра и улыбается ему. К своему ужасу Софи поняла, что эта картина ей совершенно не нравится.

А Джонно снова поцеловал ее, будоража теми же новыми, но на это раз куда более сильными ощущениями. У нее даже во рту пересохло от волнения, как у актера на сцене; кожа так и горела от прикосновений его небритых щек.

Солнце, несколько сдвинувшись, светило теперь точно между ветвями, отражаясь от поверхности воды и слепя глаза. Деревья вокруг стояли строгие и спокойные. Ноги Софи утопали в прошлогодней листве. Может, она немного и нервничала, но чувствовала себя молодой, сильной, способной на все.

Она потянула Джонно вниз – и он не сопротивлялся, только спросил:

– Ты уверена, Софи?

Ты уверена?

Ей было очень больно, и для обоих это оказалось некоторой неожиданностью.

– О Господи! – пробормотал Джонно, но она, стиснув зубы, потребовала:

– Давай, не останавливайся!

Острая боль, впрочем, быстро прошла. Неприятное ощущение длилось дольше, но под конец Софи испытала даже некий намек на удовольствие.

Физическая близость вообще показалась ей странной и чудесной. Слившиеся тела. Скольжение рук. Летучее прикосновение пальцев к щеке. Как же мало она знала о подобной близости!

А потом они долго лежали на листвяном ложе, сплетясь ногами. И Софи размышляла о том, что вот она все-таки перешла некую заветную черту и как же хорошо, что она осмелилась это сделать.

Джонно повернул к ней голову.

– Было очень больно?

– Очень! – призналась она, несмотря на намерение быть стойкой, и почувствовала, что краснеет. – Но я все равно рада, что мы это сделали.

Он смотрел в небо.

– Вряд ли многие девчонки обладают таким мужеством, как ты. Или такой любознательностью.

Софи даже слегка обиделась за женский пол.

– А по-моему, многие женщины и девушки обладают достаточным мужеством, просто скрывают это. И любознательность в нас никогда не поощряли, так что ее лишний раз и проявить затруднительно. – Неожиданно перед глазами у нее возник неприятный образ: Осберт в кабинете за письменным столом. – Девушкам приходится вести себя осторожно, стараясь не показывать свои истинные мысли.

Джонно повернулся и, приподнявшись на локте, внимательно вгляделся в ее лицо.

– А ты знаешь, что кожа у тебя, как алебастр? Я его в Египте видел. Тебя уже останавливают на улице, чтобы комплимент сделать?

Софи, совершенно не привыкшая к подобным похвалам, смутилась и довольно резко ответила:

– Нет. И мне это совершенно ни к чему!

Он обвел пальцем рисунок ее губ.

– Ты… необычная. – Это слово явно было для него и непривычным, и неожиданным.

Впрочем, и для Софи тоже.

– Вот как?

– Я прощаю тебе подобную реакцию на мой комплимент, потому что тебе, пожалуй, никогда еще комплиментов получать не доводилось. – Он вдруг рассердился, у него даже губы как-то отвердели. – Этим дуболомам, твоим приемным родителям, и невдомек, что значит для девушки обыкновенный комплимент.

Он сказал, что у нее кожа, как египетский алебастр?

Но разве можно обсуждать чью-то кожу? Да. И, похоже, люди такими вещами часто занимаются.

Она вгляделась в его лицо, которое было сейчас так близко. Он все-таки был еще очень молод, но что-то в чертах его лица свидетельствовало, что повидал он немало, и ему довелось совершать такие вещи, которые до сих пор вызывают в его душе тревогу. А морщинки, веером разбегавшиеся от уголков глаз, были последствиями того, что он много времени провел на жарком солнце под открытым небом.

– А вот я возьму и повторю еще раз, – сказал он. – Ты необычная и очаровательная.

На этот раз голос его звучал почти нежно, и шлюзы в ее душе открылись. Только мать, единственный человек в мире, была столь же нежна с ней. Глаза Софи невольно наполнились слезами.

– Спасибо тебе, Джонно.

Джонно кончиком большого пальца стер слезинку, сползавшую у нее по щеке, и сказал:

– Эй, не надо плакать.

Она посмотрела в его темные глаза и почувствовала, что скользит куда-то вниз, вниз по склону, и не во что ей упереться ногами, и вот прямо сейчас она полетит в бездонные воды…

Она сильно вздрогнула, и Джонно крепко сжал ее руки, пытаясь успокоить.

– Что с тобой? Почему тебя так трясет?

Она посмотрела на их сплетенные руки.

– А тебя почему?

Потом они помогли друг другу одеться. Софи застегнула на Джонно рубашку, а он на ней – поясок школьной юбки. Сердце стучало у нее в груди, как барабан.

Когда оба привели себя в порядок, Софи, чуть отступив назад, сказала:

– Спасибо, Джонно. Больше я тебя беспокоить не стану.

Он усмехнулся, в глазах его сверкнула ирония.

– И я тебя.

Они стояли лицом друг к другу, отчетливо ощущая, как мечутся в тесном пространстве меж ними разряды некой таинственной энергии схожей с электричеством.

– Но поцеловать я тебя все-таки еще раз непременно должен, – вдруг сказал Джонно почти сердито.

Когда, наконец, Софи удалось все же сдвинуться с места и направиться в сторону дома, она, оглянувшись через плечо, увидела, что Джонно по-прежнему стоит посреди поляны и смотрит ей вслед, а в волосах его играет солнечный луч.

– Хет, – почти прошептала Софи в телефонную трубку, – я это сделала.

– Боже мой, – встревожилась Хетти. – Ты цела?

Очередь из трех человек за дверцами будки настороженно шевельнулась, и Софи еще сильней понизила голос.

– В том-то и дело, что больше уже нет.

– А это… это было… приятно?

– Очень больно, и голова кругом. Но, с другой стороны, пожалуй, немного и приятно.

– Ты должна мне все подробно рассказать, прежде чем я выйду замуж. Если выйду. – Последовал тяжкий вздох. – Ты очень смелая, Софи. – Еще один вздох, но уже более легкий. – Как ты думаешь, у тебя все будет нормально?

– Не знаю. Думаю, да. Надеюсь. Когда дошло до дела, я обо всем таком позабыла.

– Софи… это же просто глупо.

Да, глупо.

Грэм постучал в дверцу будки и одними губами потребовал: «Давай, завязывай».

– Мне надо идти, Хет.

Прижимая к себе сумочку, где были почти все имевшиеся у нее деньги, она попыталась протолкнуться мимо Грэма, который, раскинув руки, загородил выход и не давал пройти.

– Моя сестрица пришлет тебе свои соболезнования, – сказал он, – хоть она и считает, что ты чужих мужчин воруешь.

– И откуда же Линде стало такое известно?

Грэм постучал себя по носу.

– Да уж нам-то все известно.

– Тебе – нет!

Софи с силой его оттолкнула и ринулась из будки, а потом с топотом понеслась по улице к дому викария. В голове у нее в такт гулким шагам звучало: Линда ничего об этом не знает! Грэм ничего не сможет узнать!

Но сомнения все же возникли: а что если глупо было настолько довериться Джонно? Что если он не способен хранить молчание?

Она чуть замедлила бег. Да нет, разве мог кто-то узнать о той огромной, как море, перемене, что произошла в ее душе? Или о том, что она теперь совершенно иначе воспринимает собственное тело, точнее, только-только начинает его понимать – после той боли и той лужицы крови? Или о первых проблесках понимания ею того, на чем основаны отношения между мужчиной и женщиной, появившихся благодаря тому, что сделал с ней Джонно?

Софи вдруг остановилась, решив, что нет никакой необходимости спешить домой. Осберт уехал в Хастингс на собрание во главе с епископом, где будет обсуждаться позиция церкви в отношении ядерного разоружения (прекратить производство и полностью его закрыть), а также по поводу грядущего послабления рестрикций на сделки по найму и покупке, что, по мнению многих служителей церкви, побудит бедняков залезать в долги. (Этот процесс также следовало прекратить и закрыть, но не до такой степени. Ведь многие церковники могли бы извлечь из этого некую личную выгоду.)

Элис, узнав о предстоящей поездке мужа в Хастингс, как-то неестественно оживилась и сообщила, что намерена провести эти несколько дней у леди Питт и ночевать тоже будет там, так что пусть Софи все заботы о доме возьмет на себя.

– Я против, – тут же заявил Осберт.

Элис молча удалилась и села за фортепьяно.

Софи была почти уверена, что слышала, как Элис бормочет: «Если соус годится для гусыни, он годится и для гусака».

Ну и ублюдки эти Ноксы! Впрочем, черт с ними.

Срезав угол по Ист-стрит, Софи двинулась к заливным лугам.

Черт с ними, Ноксами!

Желание побыть в одиночестве пересилило все. Ей просто необходимо было подумать. И самой как следует во всем разобраться.

Джонно тогда как-то особенно подчеркнул, что она не деревенская. Не настоящая уроженка Пойнсдина, а значит, не связана корнями с предшествующими поколениями его жителей, а также, сердито прибавила она про себя, с их формой мышления, восходящей, по всей видимости, к эпохе неандертальцев.

Скорее уж они с Камиллой служили для Пойнсдина свидетельством того, что и он предпринял некую гордую попытку принять участие в войне. Смотрите все: едва лишь возникла необходимость, мы открыли несчастным беженцам и свои сердца, и двери своих домов.

Она здесь чужая, она лишена здешних корней. Она должна это принять.

И все же она хорошо знала Пойнсдин. Знала лучше многих. Во всяком случае, гораздо лучше, чем Бетти Беньон. Она хорошо знала его поля, коричневые или серые зимой, зеленые или желтые весной и летом. Знала, на каком поле быстрей всего происходит вспашка, а где ее тормозят камни, застревающие меж лезвиями плуга. На ее глазах здесь десять лет назад посадили молодые деревца, которые послушно превратились в симпатичную рощу, и теперь там частенько идет охота – она не раз видела это собственными глазами, – мелькают алые вспышки выстрелов, слышатся пронзительные крики фазанов и лай собак. Она знала, в какой зеленой изгороди предпочитают гнездиться птицы и на каком берегу раньше всего созревает на солнце вкуснейшая куманика…

Софи уже почти миновала полуразвалившиеся коттеджи в дальнем конце Ист-стрит, когда вдруг услышала горестный плач собаки и сразу, еще не успев ее увидеть, поняла, что это собака Бейлов – такой это был безутешный отчаянный плач.

Свернувшись клубком, собака с грязной свалявшейся шерстью лежала на забетонированной площадке, сплошь покрытой фекалиями. Насколько смогла убедиться Софи, воды и еды животному давно уже не давали. Когда Софи подошла ближе, собака замолчала, внимательно за ней наблюдая.

Сперва девушка прошла мимо, но потом остановилась, вернулась назад и, подойдя к краю бетонной площадки, спросила:

– Ну, что у нас такое случилось?

Ласковый тон был, должно быть, собаке в новинку, и она даже ухитрилась поднять голову. Софи присела возле нее на корточки, пытаясь понять, как можно было довести бедное животное до такого ужасающего состояния.

Пес был тощий, кожа да кости. И совершенно сломленный. Его истерзанное тело и погасший взгляд свидетельствовали о полном отсутствии какой бы то ни было заботы и о долгих мучительных страданиях. И все же, все же он жаждал любви!

Софи погладила его по морде, покрытой старыми и свежими шрамами, и он заскулил. А она нежно провела пальцем по краям его ушей и вдоль позвоночника.

– Интересно, как тебя зовут? – тихонько спросила она, и тут вдруг раздался грубый окрик:

– Ты какого черта к нему полезла?

Она вздрогнула, резко обернулась и увидела выскочившего из дома Томми Бейла.

– Вы не имеете права держать собаку, мистер Бейл, – гневно заявила она, глядя ему в лицо. – Он же у вас с голоду умирает.

Томми был пьян, как, впрочем, и почти каждый день. Но выпив, он становился не добрее и веселее, а на редкость противным – наглым и злым.

– Вот еще! Какой смысл на него еду тратить?

– Как его зовут?

– Пес. И хватит с него. Dog – это чисто английское слово, – прибавил он запальчиво.

Пес переводил взгляд с одного на другого, потом попытался встать, но лапы его не держали, и он снова рухнул на загаженный бетон.

– Он же болен! – возмутилась Софи. – Вы что, не видите?

– Не-а.

– Но он страдает!

– Все мы страдаем, леди.

В сонных глазах Томми вдруг сверкнула какая-то живая искра. Что-то похожее на сожаления по поводу своей скучной, полной разочарований жизни. Своего прискорбного состояния. Бессмысленности самого своего существования.

– Да сделайте же что-нибудь.

– Что? Ветеринара вызвать? Так это денег стоит.

Софи погладила собаку по голове.

– Он же умрет!

Томми пожал плечами.

– Туда ему и дорога – одной собакой в деревне меньше будет. – И он, злобно глядя на Софи, вдруг заорал: – И нечего меня судить! Знаю я ваши гнусные способы человеку под кожу лезть! Ты, небось, у своего священника этому научилась?

– Нет, мистер Бейл я все-таки буду вас судить и даже очень! Не по собственной прихоти, а из-за того, что вы слишком жестоко с вашим псом обращаетесь.

– Отзынь, леди! И чеши, чеши отсюда к чертям собачьим!

Пес заскулил, и Томми Бейл уже нацелился было дать ему пинка, но Софи вовремя успела встать между ним и собакой и сказала:

– Отдайте его мне. – Зубы у Томми были отвратительные и, должно быть, причиняли ему немало страданий – она хорошо их рассмотрела, пока он, разинув рот, смотрел на нее, пытаясь уразуметь, как это она осмелилась сделать ему столь наглое предложение. Но Софи решительно повторила: – Я его возьму, – и уже протянула руку к веревке, которой собака была привязана, но пьяный Бейл, явно еще не совсем утративший хватательный рефлекс, успел перехватить веревку и заорал:

– Так это ж кража! Интересно, что там наш преподобный на это скажет!

– Но вы просто не имеете права так обращаться с животным, – пробормотала Софи сквозь зубы.

Некоторое время они молча смотрели друг на друга. Потом она тихо прибавила:

– Ему ведь больно. Вы его на такие страдания обрекаете.

Сперва Бейл ее обвинений попросту не понял. Потом до него все же что-то дошло, и он злобно прошипел, словно плюнул:

– Что ты знаешь о страданиях, девчонка! Я такое видел, о чем ты и понятия не имеешь. Жуткие, отвратительные, кровавые вещи!

«Эта война… эта война привела нас на самый край пропасти», – сказала как-то мисс Чемберз.

Чисто теоретически мисс Чемберз знала о войне все, и Софи с лету запоминала ее рассказы. Однако, как она сильно подозревала, мисс Чемберз ничего не было известно о мире таких, как Томми Бейл – озверевших от войны, от драк и убийств, а также от самой необходимости выжить.

– Даже если вы столько видели и пережили, это вовсе не значит, что вы должны плохо обращаться со своей собакой!

Бейл только плечами пожал, и она решилась:

– Я вам заплачу!

Бесполезный жест. Скорее всего, Бейл вскоре заведет еще одну собаку, которую тоже будет мучить.

Но оказалось, что предложение выкупить несчастного пса не такое уж бессмысленное. Ей явно удалось сдвинуть переговоры с мертвой точки.

– Я заплачу за него десять шиллингов, – сказала она.

– Ну что вы, леди! Подумайте как следует.

– Ладно, фунт.

Томми так дернул песика за поводок, что тот взвизгнул.

– Леди, вы меня что, за дурака принимаете?

– Два фунта. – Что практически истощило бы ее сбережения. – Это мое последнее предложение.

И он понял, что больше она не даст. Его налитые кровью глаза расчетливо прищурились – он явно прикидывал, сколько спиртного сможет заказать в «Черном быке» на эти два фунта. Это означало, что Софи победила.

Но уговорить Пса встать и отправиться вместе с ней в дом священника оказалось непросто. Он был болен, до смерти запуган, совершенно сбит с толку тем, что произошло у него на глазах, да и Софи он пока еще совсем не знал и не очень-то ей доверял. В итоге она просто взяла его на руки и понесла домой. Он был, казалось, легче воздуха, но пахло от него ужасно, и он довольно часто взвизгивал от боли.

На кухне Софи уложила Пса в большую корзину для яблок, принесла из кладовой молока, а также скормила ему остатки вчерашнего ужина.

– Ничего больше не бойся, со мной ты в полной безопасности, – уверяла она его. – И теперь у тебя будет настоящее имя.

Он смотрел на нее так, словно спрашивал: а стоит ли жизнь того, чтобы ее продолжать?

– Стоит, – твердо ответила ему Софи. – Конечно, стоит!