Окна Винчелфордского автобуса явно нуждались в помывке – сквозь покрывавший их слой грязи Софи с трудом могла разглядеть проплывавший за окном пейзаж.

Итак, сегодня вторник, девять утра, а на улице уже очень тепло.

Этот день она распланировала тщательнейшим образом.

Рядом на сиденье лежал ее школьный ранец со всеми ее накопленными и тщательно охраняемыми сбережениями. Руки она положила на колени, крепко стиснув пальцы, и каждый раз еще сильнее стискивала их, перебирая в уме пункты своего плана.

Две женщины, сидевшие напротив, болтали без умолку.

Старшая, спустив платок с головы на плечи, все время обмахивалась веером. Младшая, вытянув перед собой руку, жаловалась: «Ты посмотри, как у меня пальцы распухли. Придется, видно, обручальное кольцо распиливать».

Старенький автобус еле тащился, и путь в десяток миль до Винчелфорда казался нескончаемым. Сиденья, многое в своей жизни повидавшие, явно знавали лучшие времена; в салоне воняло соком от жевательного табака, а скрежещущие тормоза и коробка передач свидетельствовали о том, что автобусу давно уже жизненно необходим ремонт. И при этом – что показалось Софи просто маленьким чудом – водитель не только вовремя добрался до Винчелфорда, но и, ловко маневрируя, довольно быстро добрался до центра города, хотя улицы по случаю рыночного дня были битком забиты транспортом.

Софи спрыгнула с подножки и тут же угодила в стадо овец, которых куда-то гнали из города. Животные нервничали, метались, громко блеяли. Она их не винила.

«Драссель Бэнк» занимал центральное место на рыночной площади, самодовольный, уверенный в собственном превосходстве. Внутри банка было прохладно и тихо. Там царил абсолютный порядок. Одну стену украшал портрет молодой королевы в короне. На другой висела большая карта мира с еще уцелевшими территориями Британской Империи, которые кто-то заштриховал розовым карандашом. В одном углу зала торчало совершенно безжизненное растение, словно сделанное из резины. В другом, у входа, стояла стойка для зонтов, похожая на слоновью ногу.

Дыши глубже, Софи!

Все кассиры, отделенные друг от друга перегородками, были, похоже, заняты. Какой-то клерк собирал из внешних подносов заполненные формуляры. Пара фермеров в шляпах-трильби оформляла очередной вклад. Зазвонил один телефон. Потом второй.

Софи оказалась здесь единственной представительницей своего пола. Когда она все же решилась двинуться к ближайшему кассиру, вокруг явственно послышались заинтересованные шепоты и шорохи.

Юноша за бронзовой решеткой выглядел отмытым и оттертым до блеска. Он с чрезвычайно деловым видом заносил в гроссбух какие-то цифры. Бронзовая табличка на его «клетке» гласила: Саймон Миддл. Вряд ли ему больше двадцати, подумала Софи. Максимум двадцать один.

– Я бы хотела открыть банковский счет, – сказала она. – Такой, которым я могла бы пользоваться и здесь, и во Франции.

Саймон Миддл вскинул на нее глаза, каждой клеточкой своего существа давая понять, что он не просто банковский клерк, а клерк с амбициями. Он моментально заглянул в какой-то справочник, и в вежливом выражении его лица отчетливо проступила настороженность.

– А необходимые документы у вас имеются? – с некоторой опаской спросил он.

– У меня имеются деньги. – Софи выложила на стол свой ранец, и Саймон Миддл так резко шарахнулся, что ей пришлось сообщить: – Уверяю вас, там у меня нет ни гремучей змеи, ни паука «черная вдова».

Кассир встал, сдернул с себя нарукавники и строго сказал:

– Извините, я должен сперва переговорить с мистером Уиллардом, нашим управляющим.

Через пять минут Софи уже сидела в кабинете мистера Уилларда, и тот простыми словами объяснял ей, почему она не может открыть банковский счет, не предоставив «письменного разрешения со стороны любого своего родственника мужского пола».

– Я полагаю, у вас такое разрешение имеется?

– Нет.

– В таком случае, мне очень жаль… но на этом нам придется поставить точку. Это сложный вопрос, и сути его вы пока не понимаете, поскольку вы еще так молоды, так что лучше примите этот закон таким, какой он есть. Однако, должен признаться, этим утром вы стали для меня поистине лучом света, ибо далеко не каждый день ко мне обращаются представительницы прекрасного пола.

С чудовищным лязгом застегнув свой ранец, Софи сказала:

– Мистер Уиллард, вы же ничуть не огорчены необходимостью мне отказать. Именно потому, что так было всегда и, с вашей точки зрения, это правильно.

Тактическая ошибка. Но остановиться она уже не могла. Она зашла слишком далеко, чтобы с позором отступить. Набрав в грудь побольше воздуха, она спросила самым сладким тоном:

– Скажите, а совесть вас не тревожит?

Мистер Уиллард ошалело на нее глянул.

– Совесть? Нет, ничуть.

А она тем же сладким тоном продолжала:

– В таком случае, мистер Уиллард, я бы сказала, что ваш банк и половины населения не обслуживает. – И она указала на очередной портрет королевы – этот висел у мистера Уилларда над столом. – Как прикажете это понимать? Наше общество постоянно меняется, а «Драссель Бэнк» нет?

Ростовщик в душе мистера Уилларда был явно несколько сбит с толку. Софи казалось, что она почти слышит его мысли: «Ну конечно, одна из этих!»

Да, ее вполне можно было считать одной из этих.

На подгибающихся коленях она прошла через весь зал, хотя отнюдь не была уверена, что сумеет добраться до двери. Однако позволить разыгравшимся нервам взять над собой верх ни за что не желала.

В дверях она столкнулась с каким-то входившим в банк господином. На нем был безупречного покроя твидовый костюм, правда несколько поношенный; из кармашка жилета свисала золотая цепочка от часов.

Лорд Питт.

Всю свою жизнь, сталкиваясь с ним во время церковных праздников или деревенских концертов, она была вынуждена напоминать ему, кто она такая. «Ах, это наша дорогая маленькая беженка!» Вот и сейчас он смотрел на нее, не узнавая, как на неодушевленный предмет, как на одну из безделушек, украшавших гостиную в Питт-Хаусе.

Впрочем, он был сама вежливость. Придержал для нее дверь. Отступил в сторону, давая ей пройти. Затем, сложив два и два, он все же нащупал то место, которое она занимала в иерархии Пойнсдина. Сирота. Француженка. И поспешно протянул ей руку.

– Мисс Морель? – Софи кивнула. – Как странно видеть вас здесь. Или, может, преподобный отец заболел, и его делами приходится заниматься вам?

И его внешность, и его манеры свидетельствовали о многих поколениях рассчитанного воспроизводства аристократической породы. Смотреть на него было, пожалуй, даже приятно. А также, насколько она знала, он ни с кем не был сознательно недобр. Просто от него исходила твердая убежденность, что весь мир создан для его личного удобства.

Когда Элис, задыхаясь от восторга, рассказывала свои «Сказки о Питт-Хаусе», сразу становилось ясно, насколько лорд Питт не любит, когда кто-то противоречит его воззрениям. Как в принципе неодобрительно он относится к молодым женщинам, находя их «утомительными». Как он сердится, слыша высказывания политиков, направленные против крупных землевладельцев и унаследованных ими богатств.

– Благодарю вас, у нас все здоровы.

– А вы, оказывается, посещаете банк, юная леди. Очень современно.

Разговор явно зашел в тупик, и теперь оба выжидали, кто первым шагнет внутрь или наружу. Софи подняла глаза и увидела, что на жилете у лорда Пита не хватает пуговицы. Значит, не так уж он идеален в конце концов. Да и владеет собой не очень. Расхрабрившись, она первой решила прервать неловкое молчание:

– Простите, пожалуйста, я, кажется, вас задерживаю?

– Вы совершенно правы. – Он посмотрел на часы, к которым была прикреплена увесистая золотая цепь. – Моя мать, вдовствующая леди Питт, научила меня никогда никого не задерживать, даже моих слуг.

И он прошел в зал. Не один раз Софи замечала, что у тех, кто облечен властью, весьма характерная поступь: прочная постановка ступни и почти незаметное покачивание плечами. И в этом отношении лорд Питт ее не разочаровал.

Она буквально вылетела наружу, рассерженная столь неудачным визитом в банк, но постепенно заставила себя смирить гнев, ибо гнев, как известно, туманит мысли и мешает рассуждать здраво.

Мистер Уиллард и его правила казались ей абсолютно нелепыми – этакое порождение многовекового патриархального строя. Но затем она напомнила себе: Давид победил Голиафа. Черепаха обыграла зайца. Императрица Матильда победила Стефана Блуазского, а потом сумела от него сбежать.

Ну что ж. И Софи, прищурившись, обвела взглядом площадь.

Как и почти всегда в рыночный день, Ной Кросби играл на своей видавшей виды скрипке и что-то пел. Мало кто обращал на него внимание – слишком давно и чересчур часто он здесь выступал. Ной понимал, в чем причина его неуспеха, но не расстраивался. «Музыка Сассекса, – говорил он, – не должна умирать. Эти люди слишком быстро забывают свою историю».

Софи остановилась, чтобы послушать в его исполнении последние такты песни «Переверни чашу».

Ной выглядел нездоровым: кожа желтоватого оттенка, глаза тусклые. Да и скрипка сегодня звучала не лучшим образом. Она спросила, хорошо ли он себя чувствует, и он ответил: «Я старею, юная леди».

А потом исполнил «Сассекс у моря», и Софи невольно подумала: А ведь эта музыка из прошлого, которое мне не принадлежит.

Она пошла было прочь, но это показалось ей откровенным предательством, и она, спасая собственную совесть, остановилась, обернулась и помахала Ною Кросби.

Следующей ее остановкой была библиотека, которую некогда построил один набоб с севера, сколотивший состояние в Индии, но жить предпочитавший в Сассексе.

Как и «Драссель Бэнк», здание библиотеки выглядело весьма внушительным и самодовольным. Его архитектору явно не давали покоя идеальные линии Тадж-Махала, и теперь его претенциозное творение нелепо торчало среди прочих довольно скромных домов Винчелфорда. Но местные жители говорили в его защиту: «Оно, может, и странное, зато наше», и потом, это здание служило для приезжих весьма полезным ориентиром. Однажды Софи стащила из вокзального зала ожидания номер журнала «Нэшнл Джеогрэфик», где были фотографии Тадж-Махала. На них был запечатлен совершенно иной мир. Мир жары и пыли. Но, чувствуя приятную гордость за то, что у них тоже есть нечто подобное Тадж-Махалу, Софи вступила в ряды защитников здания библиотеки.

Заведующая библиотекой миссис Уинсетт (она всегда носила свой бейджик) многому научила Софи. Эта дама очень серьезно относилась к работе и даже одежду предпочитала носить такую, которая напоминала бы о некоем литературном герое или сюжете. «Моя маленькая дань уважения, – говорила она, – и потом, это помогает детям сохранить в памяти тот или иной литературный образ». Не раз во время прежних визитов Софи общалась с миссис Уинсетт, пребывавшей то в образе Джейн Эйр (волосы разделены пробором ровно посредине, на плечах шаль), то главной героини фильма «National Velvet»[28] (твидовый жакет для езды верхом). Но сегодня она была одета в зеленую, как зелень леса, двойку с черными пуговками из гагата и брошкой в виде пера. По всей видимости, это была дань уважения Робину Гуду.

В библиотеке не было ни души – дело, впрочем, обычное.

– Здравствуй, Софи. – Миссис Уинсетт вставляла библиотечные карточки в кармашки на обложках книг, возвращенных читателями, а сами книги складывала на тележку. Она быстро глянула на Софи. – Прими мои поздравления по поводу окончания школы.

– Миссис Уинсетт, можно мне задать вам несколько вопросов?

Миссис Уинсетт огляделась, проверяя, нет ли в читальном зале еще кого-нибудь.

– Ну только сегодня. Согласно библиотечным правилам, вести разговоры с читателями не разрешается.

И Софи, набрав в грудь побольше воздуха, спросила:

– У вас есть банковский счет?

– Нет, Софи, он мне не нужен. Счет есть у моего мужа, он выписан на его имя, но мы пользуемся им вместе.

Так вот в чем дело!

– Миссис Уинсетт, а вы когда-нибудь бывали за границей?

Миссис Уинсетт вновь принялась вставлять карточки, и очередная книга – «Наука домоводства: этикет» – была отправлена в тележку.

– Нет, не была и не собираюсь.

– Не хотите даже посмотреть такие места, как… Рим или Греция?

Миссис Уинсетт посмотрела на нее.

– Я прекрасно понимаю твою тоску, Софи. Твою мечту поскорее отряхнуть прах с ног и уехать подальше от этих сельских тупиц. Многие в твоем возрасте так думают. – Брошь в виде пера словно трепетала у нее на груди, весьма компактной, надо сказать. – Путешествие – это серьезный шаг, и я вполне удовлетворена возможностью совершать в уме все необходимые мне путешествия. – Она постучала пальцем по обложке последней книги на столе. – Это написано женщиной-философом. Ты только представь, ведь это именно она выступила против присуждения Оксфордским университетом почетной степени американскому президенту Гарри Трумэну. Тому самому, который отдал приказ сбросить атомные бомбы на Нагасаки и Хиросиму. Ты об этих городах знаешь?

Софи выразила уверенность, что знает. И миссис Уинсетт сказала:

– Ну тогда я должна вернуться к своей работе.

Однако Софи еще не задала самого главного вопроса. И теперь все же решилась спросить:

– Миссис Уинсетт, нет ли у вас книги, где рассказывалось бы о реальной жизни, о взаимоотношениях между мужчинами и женщинами?

Миссис Уинсетт даже слегка взвизгнула.

– Такого я никак не ожидала!

Но Софи держала себя в руках.

– Миссис Уинсетт, я чувствую себя абсолютно невежественной в этом отношении, а быть незнайкой мне вовсе не хочется.

Она была уже почти готова к тому, что библиотекарша попросит ее немедленно выйти вон, но та, опасливо озираясь и драматически понизив голос, велела:

– Ступай вон за тот стол и пока что-нибудь посмотри.

Софи порылась в «Британской энциклопедии» и узнала, что атомные бомбы, сброшенные на Хиросиму и Нагасаки, унесли в итоге сотни тысяч жизней – не говоря уж о тех, кто выжил и перенес невыносимые страдания, вызванные демоном радиации.

Как? – думала она. – Как могли люди изобрести нечто подобное?

Отложив энциклопедию, она взяла в руки своего старого друга – книгу «Париж и его обитатели» Пьера Рока, которую считала чуть ли не своей собственностью.

Скрипы и стоны тележки слышались то в одном конце зала, то в другом – это миссис Уинсетт расставляла по полкам прочитанные книги.

Пьер Рок писал не о военных годах; скорее уж, основное внимание в его книге было уделено Парижу будущего – где Монпарнас, столь сильно ассоциируемый с предвоенной культурой, уже, видимо, не будет играть главенствующей роли.

«Вместо Монпарнаса, – советовала книга, – зайдите в какое-нибудь кафе у перекрестка Сен-Жермен-де-Пре, где улица Ренн выходит на бульвар. Например, в кафе «Флора», «Deux Magots»[29] или пивную «Lipp». На мой взгляд, именно там куется современная философия, именно там встречаются нигилистический экзистенциализм и французская этическая мысль, именно туда идут женщины, чтобы открыть для себя новый феминизм, соответствующий новой эпохе».

Ей пришлось посмотреть, что такое «новый феминизм», и она была рада, что сделала это. Его определение содержало, в частности, следующую фразу: «Сексуальное равенство не должно быть скомпрометировано никакими биологическими различиями».

Миссис Уинсетт снова возникла возле ее стола, пряча под кардиганом некий том. Она положила его перед Софи и предупредила:

– У тебя двадцать минут. Я засекаю время.

Двадцать минут откровений.

Уже через минуту Софи бросило в жар, щеки ее запылали. А в следующую минуту ей показалось, что вся ее кровь, отхлынув от лица, прилила к ногам. Она знала, конечно, что мужчины и женщины должны совокупляться, чтобы у них рождалось потомство. Она также знала, что этот акт украшен венком особой значимости, сильнейших эмоций и отнюдь не слабого ужаса. В «Дигбиз» на эту тему велись шепотом бесконечные разговоры… что-то насчет морской губки из Самоа… но ни одна девочка авторитетом в этих вопросах не пользовалась. Дискуссии насчет тех волнующих, деликатных, а часто и неприятных или неудобных изменений, происходивших с их собственными телами, мало что проясняли. Разве что все девочки понимали, что происходящее с ними следует хранить как некую мрачную тайну.

Пойнсдинские мальчишки и взрослые парни, случалось, выкрикивали вслед Софи весьма сомнительные комплименты. А однажды она стала свидетельницей собачьей свадьбы. Но по-прежнему понятия не имела о деталях этого процесса, о его механике. И о том, что может спасти от самой страшной беды на свете – беременности вне брака.

На страницах раскрытой перед ней книги так и мелькали медицинские термины, загадочные названия, диаграммы, апокалипсические предупреждения и описания различных болезней. Попалась фотографическая вклейка с туманным черно-белым изображением обнаженных тел мужчины и женщины, а потом и еще одна, поистине ужасающая – с рожающей женщиной.

Ровно через двадцать минут скрип башмаков оповестил Софи о возвращении миссис Уинсетт. Отдавая ей книгу, Софи сказала:

– Я вам так благодарна за вашу доброту. Вы очень мне помогли.

– Я, может, и не езжу за границу, – ответила миссис Уинсетт, – но это вовсе не значит, что я какая-то отсталая.

Была уже середина дня. Рынок сворачивал работу.

Софи наблюдала за действиями торговцев с неким новым знанием жизни. И понимала, что отныне все, на что она будет смотреть, о чем она будет думать, будет окрашено этим новым знанием.

На грязноватой, покрытой горами мусора рыночной площади разбирали временные прилавки и навесы. Фермеры грузили свиней и овец, визг и блеяние которых смешивались с шумом транспорта.

Какая-то женщина с коротко подстриженными седыми волосами убирала кувшины с медом в заднюю часть пикапа «Моррис Майнор». Потом, прислонясь к капоту, стала пересчитывать деньги в сумочке, прикрепленной к поясу, а мужчина в кожаном плаще (возможно, ее муж?) наклонился над ней и преспокойно вытянул из пачки одну банкноту. Она попыталась отнять деньги, но мужчина оттолкнул ее и направился прямиком к пивнушке «Белый кабан» на противоположной стороне улицы. А женщина села за руль своего пикапа и поехала прочь.

Софи смотрела, как ее автомобиль вилял в густом транспортном потоке, а потом и совсем скрылся из вида. Теперь она, естественно, восприняла ту маленькую сценку, которой только что стала невольной свидетельницей, в полном соответствии с увиденными в книге диаграммами и объяснениями. Ей показалось, что эти супруги очень далеки друг от друга.

На пути к автобусной остановке она купила «Винчелфорд Экспресс» и нырнула в магазин «Вулворт». Там, миновав хозяйственный отдел с новенькими алюминиевыми сковородками, она подобралась к прилавку, где торговали всякой всячиной, и решила, что можно позволить себе потратить несколько пенни из тех денег, которые она заработала на ферме – ведь впереди у нее такие важные и смелые планы. А значит, выбор следует свести к какой-нибудь чепухе: мятным конфетам или поломанным шоколадкам, продававшимся по дешевке.

Но устоять перед пирожными было невозможно. Апельсиновые с кремом, кофейные со взбитыми сливками, марципановое блаженство… Поедая все это по пути домой, Софи подводила итоги своих «успехов» в поисках красоты и смысла жизни.

Васильки и маки цвели в полях, не опрысканных гербицидами. Под горячим солнцем зрели хлеба. Глядя на собственное мутное отражение в грязном оконном стекле, Софи думала, как запишет вечером в дневнике: Сегодня я сделала первый шаг.

Мысль об этом подвигла ее на размышления о вещах куда более значимых, чем она сама. У нее, например, не выходила из головы история той женщины-философа, которая решилась противостоять президенту США, приказавшему сбросить атомные бомбы на Нагасаки и Хиросиму и аргументировавшему свой приказ тем, что, если бы эти бомбы не сбросили, могло бы погибнуть куда больше людей. Спор этих людей, безусловно, носил философский характер, но столь страшная атака на мирные города – это все равно чудовищное убийство.

Все эти аргументы сплетались в ее мозгу в тугой узел.

Мать рассказывала, что в Париже на rue de Seine есть одно кафе, очень традиционное, с деревянной барной стойкой, зеркалами и маленькими столиками. Это кафе всегда считалось пристанищем всевозможных дилеров от искусства и владельцев галерей. «Я тебе уже говорила, что твой отец занимался продажей картин, так что мы тоже часто бывали в этом кафе, встречаясь там с друзьями. А еще там было очень удобно заключать сделки. Но тот день был особенный: заказав два пива, Пьер вдруг попросил меня выйти за него замуж».

Впрочем, вряд ли так уж точно запомнила Софи то, что мать рассказывала ей более десяти лет назад.

«Мы с твоим отцом сражались бок о бок…»

А может, все это она просто себе вообразила?

Почему Камилла ни разу не предприняла попытки вернуться во Францию до того, как по-настоящему заболела? Ведь уже существовала железнодорожно-паромная переправа. А вещей у них было совсем мало, они собрались бы моментально.

В Пуатье жили родственники Камиллы. Какие-то двоюродные братья и сестры. А что если, пытаясь создать для Софи достоверную историю своей семьи, она всех их попросту выдумала?

Осберт объяснял поведение Камиллы с уверенностью пойнсдинского пандита. «Но, девочка моя дорогая, ведь тогда в Европе было очень опасно. Там буквально кишели беженцы, то и дело возникали беспорядки. А потом, как ты, должно быть, помнишь, твоя мать в течение долгого времени тяжело болела, а для подобного путешествия нужны силы. Мы с миссис Нокс понимали, что наш христианский долг как-то ее удержать. Мы советовали ей подождать и оставаться здесь, где вы обе в полной безопасности. Мы говорили ей, что если уж она так хочет отплатить нам за кров и хлеб, то пусть лучше по-прежнему ведет наше хозяйство, насколько хватит ее сил».

И в глазах Нокса при этом прямо-таки пылало некое чувство, которому Софи пока названия не находила.

Такая давняя история. А сколько в ней печали. И какой-то сложной любовной интриги. А она, Софи, только еще пытается откусить от нее кусочек с самого краешка.

Автобусный мотор то яростно взревывал, то со скрежетом захлебывался, словно аккомпанируя негромкому, то стихавшему, то возобновлявшемуся стаккато мыслей Софи.

А потом она стала думать о Джонно.