Херрик встал и поставил чашку кофе на стол. «Мне лучше подняться на палубу. Мистер Вулф — хороший моряк, но ему не хватает некоторой мягкости с новичками». Он поморщился. «Бог знает, он иногда меня пугает!»

«Увидимся позже, в четыре склянки, Томас». Болито повернулся, чтобы посмотреть на стремительно пролетевшую чайку, хлопающую крыльями, мимо иллюминаторов. «Адам. С ним всё в порядке? Я коротко переговорил с ним, когда поднялся на борт. Мне так много хотелось бы узнать».

Херрик кивнул. «Так точно, сэр. Высокий чин предъявляет более высокие требования. Если бы вы вчера приняли молодого Адама, остальные в кают-компании, возможно, сочли бы это проявлением фаворитизма, что, я знаю, вам не по душе. Но он скучал по вам. Как и я. Думаю, он мечтает о фрегате, но боится, что это может навредить нам обоим, особенно вам».

«Я скоро его увижу. Когда на корабле будет слишком многолюдно для сплетен».

Херрик ухмыльнулся. «Это произойдёт очень скоро, насколько я могу судить. Первый же по-настоящему сильный шквал, и они будут настолько измотаны, что не смогут стоять!»

После ухода Херрика Болито долго молча сидел на зелёной кожаной скамье под кормовыми окнами. Так он узнавал корабль, прислушиваясь и узнавая его, хотя и не мог поделиться тем, что происходило наверху или за пределами его морского часового.

Топот ног и скрип блоков. Он вздрогнул, узнав звуки лодки, которую поднимали по трапу и устанавливали на ярусе вместе с остальными.

Суета множества людей, направляемых и изматываемых уорент-офицерами и младшими офицерами. Опытные руки были рассредоточены по вахте и четвертному счёту, чтобы сделать неопытных и нетренированных менее опасными.

Добровольцы прибывали на корабль в Девонпорте и даже сюда, в Портсмут. Моряки, уставшие от земли, люди, бегущие от закона, от долгов или от виселицы.

А остальные, поднятые на борт вербовщиками, ошеломлённые, напуганные, пойманные в мир, который они едва понимали, разве что на расстоянии. Это было совсем не похоже на королевский корабль под всеми парусами, гордо выходящий в море. Здесь была суровая реальность переполненных кают-компаний и ротанговой палубы боцмана.

Задача Херрика состояла в том, чтобы сплотить их собственными методами в отряд, который будет стоять под орудием и даже кричать «ура», если понадобится, в натиске на врага.

Болито увидел своё отражение в струящихся окнах. И мне пора командовать эскадрильей.

Эллдэй вошёл в каюту и задумчиво посмотрел на него. «Я велел Оззарду разложить ваш лучший сюртук, сэр». Он наклонился, когда палуба резко накренилась. «Это будет иметь значение, если не сражаться с французами. Полагаю, скоро будут русские или шведы».

Болито посмотрел на него с раздражением. «Перемена? Это все, что тебя волнует?»

Эллдей сиял. «Конечно, это важно, сэр, для адмиралов, для парламента и им подобных. Но бедный моряк, — он покачал головой. — Всё, что он видит, — это вражеские пушки, изрыгающие в него огонь, чувствует, как железо разрывает его косичку. Ему плевать на цвет флага!»

Болито медленно выдохнул. «Неудивительно, что девушки поддаются твоим уговорам, Олдэй. Ты только что заставил меня поверить тебе!»

Олдэй усмехнулся. «Я подстригу вас, сэр. Нам и так есть чему поучиться, учитывая присутствие мистера Брауна».

Болито откинулся на спинку стула и ждал. Ему придётся с этим смириться. Олдэй гадал, как сильно он будет волноваться, пока они не выйдут в море одной компанией. И точно так же он ни на минуту не останется один, пока капитаны не придут отдать дань уважения. С Олдэем редко удавалось выиграть.

Из бака раздался удар двух колоколов, и через несколько секунд Херрик снова поднялся на корму, в каюту Болито.

Болито протянул руки к своему пальто и позволил Оззарду поправить его, убедившись, что коса аккуратно приподнята над воротником с золотым кружевом.

Эллдэй встал у переборки и после некоторых колебаний снял один из мечей со стойки.

Он ярко сверкал, несмотря на серый свет из окон, изящный и позолоченный, и, вынимая его из ножен, обнаруживал столь же совершенный клинок. Это был подарочный меч, подаренный и оплаченный жителями Фалмута. Подарок, признание заслуг Болито в Средиземноморье.

Херрик наблюдал за этой маленькой картиной. На несколько мгновений он забыл о боли от столь скорого расставания с Дульси и о ста одной вещи, требующей его внимания на палубе.

Он знал, о чем думает Олдэй, и гадал, как бы он это выразил.

Рулевой неловко спросил: «Вот этот, сэр?» Он перевел взгляд на вторую шпагу. Старомодную, с прямым клинком, но всё же остававшуюся частью этого человека, частью его семьи, жившей до него.

Болито улыбнулся. «Думаю, нет. Скоро пойдёт дождь. Не хотелось бы портить это прекрасное оружие, надевая его». Он подождал, пока Аллдей поспешил к нему с другим мечом и прикрепил его к поясу. «И кроме того, — он перевёл взгляд с Аллдея на Херрика, — я хотел бы, чтобы сегодня все мои друзья были рядом».

Затем он хлопнул Херрика по плечу и добавил: «Мы выйдем на палубу вместе, а, Томас? Как и прежде».

Оззард проводил двух офицеров взглядом, покидающих каюту, и печальным шепотом сказал: «Не знаю, почему он не избавится от этого старого меча или не оставит его дома».

Оллдэй не потрудился ответить, а пошёл вслед за Болито, чтобы занять своё место на квартердеке.

Но он всё равно вспомнил слова Оззарда. Ричард Болито расстался со своим старым мечом лишь потому, что в его руке не осталось жизни, чтобы сжать его.

Болито прошёл мимо рулевых и окинул взглядом собравшихся офицеров и матросов. Он почувствовал, как его глаза жжёт от ветра, от холода, обдувающего его ноги.

Вулф взглянул на Херрика и коснулся его шляпы; его рыжие волосы развевались из-под нее, словно пытаясь убежать.

«Все кабели очень короткие, сэр», — сказал он резким, бесцветным голосом.

Столь же официально Херрик доложил Болито: «Эскадрилья готова, сэр».

Болито кивнул, осознавая происходящее, осознавая лица, в основном незнакомые, вокруг него и корабль, на котором они все находились.

«Тогда подайте общий сигнал, будьте любезны». Он помедлил, слегка повернувшись, чтобы взглянуть через сетки на ближайший двухпалубный корабль «Один». Бедняга Инч почти онемел от радости снова его видеть. Он резко закончил: «Поднять якорь».

Браун уже был там с сигнальной группой, настойчиво толкая измученного мичмана, который должен был ему помогать.

Еще несколько тревожных мгновений, хриплые крики с носа, когда кабестан вытягивает еще больше капающего троса. «Якорь поднят, сэр!»

Болито пришлось сжать руки за спиной, словно сжав их в тисках, чтобы сдержать волнение, когда его корабли один за другим начали тяжелеть и яростно шататься по ветру под массой бьющихся, грохочущих парусов.

«Бенбоу» не стал исключением. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем первое замешательство удалось преодолеть, и, укрепив реи, закрепив курс и топсели, словно металлические латы, она уверенно взяла первый галс, удаляясь от берега.

Брызги с грохотом проносились по наветренному трапу и поднимались мимо суровой носовой фигуры. Матросы бежали вдоль реев или суетливо суетились группами, чтобы нагрузить брасы и фалы.

Вульф не выпускал из рук рупор, не переставая.

«Мистер Паско, сэр! Поднимите этих проклятых мальчишек обратно наверх! Там, наверху, настоящий бардак!»

На мгновение Болито увидел, как его племянник обернулся и обвёл взглядом палубу. Будучи третьим лейтенантом, он командовал фок-мачтой, находясь как можно дальше от квартердека.

Болито быстро кивнул и увидел, как Паско ответил так же быстро, его чёрные волосы взъерошились по лицу. Он словно увидел себя в том же возрасте, подумал Болито.

«Мистер Браун. Дайте сигнал эскадре построиться в линию за флагманом». Он увидел, что Херрик наблюдает за ним, и добавил: «Фрегаты и наш шлюп будут знать свою роль без лишних указаний».

Херрик ухмыльнулся, его лицо было залито солёными брызгами. «Они поймут, сэр».

Двигаясь против ветра, фрегаты уже пробирались сквозь завесу брызг, чтобы достичь своих позиций, где им предстояло наблюдать за своими тяжеловесными спутниками.

Болито прошёл к левому борту, чтобы взглянуть на землю. Серая и бесформенная, она уже теряла свою индивидуальность из-за ухудшающейся погоды.

Сколько людей наблюдали за отплытием эскадры? Жена Херрика, адмирал Бошам, все старые увечные матросы, выброшенные на берег, обломки войны. Когда-то они проклинали флот и его обычаи, но среди этих людей находилось немало людей, которые сжимали глотки, наблюдая, как корабли отплывают.

Он услышал, как Вулф язвительно произнес: «Боже, вы только посмотрите на него! Сплошные ребра и грудная клетка, даже его пальто похоже на рубашку казначея на гандшпиле!»

Болито обернулся, чтобы посмотреть, кого описал Вулф, и увидел худую, хлопающую руками фигуру, спешащую к товарищу и исчезающую внизу. Его лицо было совершенно белым, как мел. Словно череп.

Херрик понизил голос: «Мистер Лавейс, хирург, сэр. Не хотел бы я видеть его лицо, глядящее на меня сверху вниз со стола!»

Болито сказал: «Я согласен».

Он взял у мичмана подзорную трубу и направил её на другие корабли. Они выстраивались в линию, паруса их были в смятении, а ветер, проносясь по корме, сбивал их с курса.

К моменту встречи они должны были значительно усовершенствоваться. Учения по парусному вооружению и стрельбе, проверка и смена. Но если бы они встретились с вражеской эскадрой до этого времени, а Болито знал, что в море может быть целый французский флот, от него потребовали бы и ожидали, что он поведёт свою эскадру в бой.

Он взглянул на люк, словно ожидая увидеть там похожее на череп лицо хирурга. Оставалось надеяться, что Ловис ещё долго будет безработным.

На верхней палубе восстанавливался порядок. Спутанные снасти превратились в аккуратно сложенные лини или закрепленные бухты. Матросы собирались у подножия каждой мачты, чтобы их проверили и пересчитали. А над всеми ними, их силуэты были такими же живыми, как белки в лесу, продуваемом штормом, марсовые матросы трудились, следя за тем, чтобы паруса были установлены и натянуты идеально.

Пришло время уходить. Чтобы вернуть Херрику его командование.

«Я пойду на корму, капитан Херрик».

Херрик был настроен соответственно. «Есть, сэр. Я буду тренировать верхние батареи до наступления темноты».

Почти неделю эскадра прокладывала себе путь через Северное море в погодных условиях, которые даже Бен Грабб признал одними из худших, что ему приходилось переносить.

Каждую ночь шатающиеся корабли ложились под парусами, и с рассветом им приходилось снова испытывать мучения, пытаясь найти своих разбросанных товарищей. Затем, вновь сформировав подобие строя, они продолжали свой путь на северо-восток, проводя учения и ремонтные работы, когда позволяла погода.

По всей эскадре несколько человек погибли, а другие получили ранения. Большинство погибших погибло в результате падения с высоты, поскольку оглушённые и ослеплённые солью матросы постоянно пытались укоротить паруса или исправить повреждения такелажа.

На «Бенбоу» несколько матросов пострадали из-за собственного невежества. На тёмных палубах можно было получить порез верёвкой, когда её бешено тянули через блок. Прикосновение её к коже было подобно раскалённому железу.

Один человек исчез, и никто его не видел. Его смыло за борт, и он несколько мучительных мгновений барахтался в воде, пока двухпалубное судно не растворилось в темноте.

Всё было мокрым и ужасно холодным. Тепло исходило только от камбузной печи, и сушить одежду на корабле, который, казалось, вот-вот перевернётся на бок, было невозможно.

Каждый раз, выходя на палубу, Болито ощущал окружающий его мрак как нечто физическое. Зная Херрика, он предполагал, что ничто больше не может облегчить страдания матросов. Некоторые капитаны не обратили бы на это внимания, а приказали бы своим боцманам выгнать последнего матроса наверх или последнего матроса с дежурства. Но не Херрик. От лейтенанта до капитана он оставался непоколебим в своей решимости вести за собой, а не подгонять, понимать своих людей, а не использовать страх как право командовать.

Однако, несмотря на все это, трое мужчин были схвачены и подвергнуты порке после того, как Херрик зачитал соответствующие статьи военного устава, а корабль продолжал крушить все вышеперечисленные волны.

Болито избегал наказаний. Даже это больше его не волновало. Он расхаживал взад и вперёд по каюте, слушая мерный свист и треск по голой спине в такт отрывистому ритму морского барабанщика.

Он начал задаваться вопросом, что ему или любому другому адмиралу нужно было делать, чтобы оставаться в здравом уме в такие тяжелые периоды.

И тут совершенно внезапно ветер слегка стих, и между рядами облаков появились небольшие отдельные пятна голубого неба.

Матросы и морские пехотинцы останавливались, чтобы поднять глаза и перевести дух, горячую еду торопливо носили по кают-компаниям, словно во время затишья в бою или потому, что повар не мог поверить, что его камбуз будет использоваться долго.

Болито вышел на палубу незадолго до полудня и почувствовал разницу. Мичманы, сохраняя подобающее им безразличие, наблюдали за тем, как капитан и его помощники с секстантами проверяют и оценивают положение корабля. Работавшие высоко над палубой матросы больше не держались за каждый вибрирующий рангоут или вант, а с большей лёгкостью выполняли свои разнообразные задачи. Первый лейтенант, возглавляя небольшую процессию специалистов, прошёл по трапу левого борта, останавливаясь, чтобы найти что-нибудь, требующее ремонта, покраски или сращивания. За ним последовали Дродж, канонир, Большой Том Суэйл, боцман с щербатыми зубами, Трегой, плотник, и несколько их помощников.

У носового компаньона Пёрвис Сприт, казначей «Бенбоу», конфиденциально беседовал с Мэнли, пятым лейтенантом. Может быть, ещё еды для кают-компании? Слишком много мадеры выпито? Всё что угодно. Сприт выглядел типичным казначеем, подумал Болито. Острый, подозрительный, но достаточно честный, чтобы не влипать в неприятности. Он должен был кормить, одевать и снабжать каждого человека на борту, не думая об оправданиях плохой погоды или ошибок навигации.