Оллдэй дико закричал: «Лягушки уходят, сэр! Вы их прикончили!»

Мужчины ликовали, несмотря на выстрелы, которые все еще шипели и свистели наверху.

Болито съёжился от этого шума, но осознание оказалось сильнее. Скоро станет слишком темно, чтобы преследовать врага, даже если его потрёпанные корабли смогут. Ропарс тоже не успеет перегруппироваться, чтобы дать бой, и его, без сомнения, больше всего волновало полное бегство.

Он увидел Паско, торопливо идущего по трапу; лицо его было напряженным и каким-то беззащитным.

Он обернулся и скривился от боли, когда что-то сильно ударило его в левое бедро. На мгновение ему показалось, что кто-то пнул его ногой, ударил мушкетом или пикой в порыве волнения. Затем, когда он взглянул на огромную струйку крови, струившуюся по ноге, его пронзила боль, словно раскаленное железо.

Болито не мог ясно мыслить и слышал собственный крик, когда щека царапала палубу. Он чувствовал, как падает и падает, хотя его тело неподвижно лежало на трапе.

Ему показалось, что он услышал крики Херрика издалека и голос Оллдея, зовущего его по имени. Затем Паско оказался над ним, глядя ему в лицо, откидывая пальцами волосы с глаз, пока тьма окончательно не сомкнулась, даруя ему забвение.

Болито мотал головой из стороны в сторону, не слыша ничего, кроме ужасного крика, который на несколько мгновений ему показалось исходящим из его собственного горла. Всё было темно, но в нём виднелись пятна мерцающего света и размытые цвета.

Голос настойчиво произнес: «Он в сознании. Приготовьтесь его переместить!»

Красный туман над ним рассеялся, и он понял, что это пальто майора Клинтона. Должно быть, он и несколько его людей отнесли его вниз. Пот ручьём ручьём хлынул по его груди. Отнесли вниз. Он был на нижней палубе, и крик исходил от кого-то, уже лежавшего под ножом хирурга.

Он услышал, как Олдэй почти неузнаваемо произнес: «Мы должны отвести его на корму, майор».

Другой голос, обезумевший от ужаса, произнес: «О нет, о нет! Пожалуйста!»

Болито почувствовал, как его голову слегка приподняли, и понял, что её поддерживает чья-то рука. Вода струилась по его губам, пока он пытался проглотить что-то, всматриваясь в полумрак трюма. Ещё одна сцена из Аида. Люди прислонились к массивным балкам «Бенбоу». Неподвижные фигуры и другие, покачивающиеся в своих мучениях.

Под группой фонарей над своим импровизированным столом склонился хирург Ловис; его фартук был забрызган кровью, как у мясника.

Кричавший мужчина лежал распластавшись на столе, его крики заглушал кожаный ремень, зажатый между стиснутыми зубами. Он был голый, и его крепко держали товарищи Лави. Только глаза его двигались, словно стеклянные шарики, когда он смотрел на хирурга с мольбой.

Болито увидел, что рука мужчины рассечена, раздроблена вражеским пулей или крупным осколком железа. Нож сверкнул в руке Ловиса, и, казалось, целую вечность он держал остриё лезвия на мягкой коже над раной, всего в нескольких сантиметрах от края плеча. Быстро кивнув товарищам, он резал вниз и круг, с каменным лицом. Другой помощник передал ему пилу, и через несколько минут всё было готово: отрубленная конечность была брошена в ведро под вращающимися фонарями.

Кто-то прошептал: «Слава Богу, он упал в обморок, бедняга!»

Весь день был за головой Болито. «Позвольте нам отнести вас на корму, сэр. Пожалуйста, здесь вам не место!»

Болито повернул голову, чтобы взглянуть на него. Он хотел утешить его, объяснить, что должен остаться здесь, хотя бы для того, чтобы разделить боль, которую он причинил окружающим. Но слова не прозвучали, и он с ужасом увидел, как по лицу Аллдея текут слёзы.

Болито стиснул зубы. «Где капитан Херрик?»

Браун стоял на коленях рядом с ним. «Он присматривает за эскадрильей, сэр. Скоро он спустится».

Опять? Столько дел: похоронить погибших, провести ремонт, пока их не застиг врасплох шторм, а Херрик уже пришёл к нему.

Ловис смотрел на него сверху вниз, его жидкие волосы блестели в свете лампы.

«Теперь, сэр, позвольте мне посмотреть».

Ловис опустился на колени, и на его черепоподобном лице не отражалось ни усталости, ни смятения. Он только что ампутировал руку человеку, и Бог знает скольким до этого. Для такого хрупкого человека он, казалось, был сильнее любого из них.

Болито закрыл глаза. Боль была настолько сильной, что он едва чувствовал скользящие пальцы и режущие движения ножа, скользящего по штанам.

Ловис сказал: «Мушкетная пуля, но она каким-то образом отклонилась». Он медленно поднялся. «Я сделаю всё, что смогу, сэр».

Браун прошептал: «Ваш племянник идет, сэр. Мне его отослать?»

'Нет.'

Даже одно слово было мучением. То, чего он всегда боялся. Это был не шрам, не пуля в плече. Это было глубоко в бедре. Его нога и ступня горели, и он старался не думать о человеке, которого только что видел на столе.

«Пусть он придет ко мне».

Паско опустился на колени рядом с ним, его лицо было совершенно неподвижным, как на одном из старых портретов в Фалмуте.

«Я здесь, дядя». Он взял Болито за руку. «Как дела?»

Болито посмотрел на подволок. Над ним, и ещё выше, орудия замерли.

Он хрипло сказал: «Я стал лучше, Адам». Он почувствовал хватку

затягивать. «Всё ли в порядке с эскадрильей?»

Он увидел, как Паско пытается защитить его от человека, который был

неся окровавленное ведро к трапу.

Паско кивнул. «Ты победил их, Унде. Ты показал им!» Болито пытался сдержать боль, пытаясь оценить ущерб.

его телу этот дикий жест обошелся ему дорого.

Лавейс снова вернулся.

«Мне придется снять с вас одежду, сэр».

Олдэй сказал: «Я сделаю это!» Он едва мог смотреть на Болито, возясь с его рубашкой и порезанными штанами.

Ловис терпеливо наблюдал. «Лучше предоставь остальное моим лоллолским мальчикам». Он жестом указал на своих помощников. «Живее там!»

Именно тогда Болито так много хотел сказать. Рассказать Адаму об отце и о том, что с ним на самом деле случилось. Но руки уже поднимали его над неподвижными фигурами. Накачанные ромом, перебинтованные от инфекции, они, возможно, ещё выжили. Он чувствовал что-то похожее на ужас, когти страха, исследующие его внутренности.

Он воскликнул: «Я хочу, чтобы ты забрал дом в Фалмуте. Всё. Там есть письмо…»

Паско в отчаянии посмотрел на Олдэя. «О Боже, я не вынесу этого».

Олдэй отрывисто проговорил: «С ним все будет в порядке, правда?»

Его слова повергли Паско в шок. Он никогда не знал,

Весь день он показывал сомнение, на самом деле он всегда смотрел на крепкого

рулевой для уверенности в прошлом.

Он схватил Олдэя за рукав. «Будь в этом уверен».

Болито лежал на столе, мало что видя за кругом покачивающихся фонарей.

Он всегда ожидал, что оно найдёт его быстро. В один миг – в бою, в следующий – в смерти. Но не так, как этот бесполезный калека, достойный жалости и насмешек.

Ловис спокойно сказал: «Я не буду вас обманывать, сэр. Вам грозит смертельная опасность потерять ногу. Я сделаю всё возможное».

Рука обхватила голову Болито, и мужчина вложил ему между зубов прокладку, пропитанную бренди.

Ловис сказал: «Кусайте хорошо, сэр».

Болито почувствовал, как ужас нарастает, словно призрак. Страх, что этот момент уже наступил, и он покажет его всем невидимым наблюдателям.

Пальцы схватили его за руки и ноги, словно наручники, и он увидел, как правое плечо Лави отодвинулось назад, а затем внезапно опустилось, а боль взорвалась в бедре, словно расплавленный свинец.

Он пытался двигать головой из стороны в сторону, но люди Ловиса хорошо знали своё дело. Боль всё распространялась и пронзала, терзала и затихала всякий раз, когда корабль неожиданно кренился.

Сквозь пелену боли и страха он услышал голос: «Старый ты, Дик! Осталось совсем немного!»

Вмешательство неизвестного матроса или морского пехотинца дало Лавису необходимые секунды.

Последним поворотом своего тонкого запястья он вытащил сплющенную мушкетную пулю из почерневшей плоти и бросил ее на поднос.

Его старший помощник пробормотал: «Он потерял сознание, сэр».

«Хорошо». Лавейс сделал ещё один, более глубокий осмотр. «Ещё один кусочек». Он наблюдал, как мужчина вытирает кровь. «Теперь держите его крепче».

Херрик медленно подошёл к столу, его люди расступились, пропуская его. Было нехорошо видеть Болито таким, голым и беспомощным. Но в глубине души он знал, что Болито не допустит иного. Ему пришлось откашляться, прежде чем он смог заговорить.

«Готово ли это?»

Ловис щёлкнул пальцами, требуя новую повязку. «Слушаюсь, сэр, пока». Он указал на поднос. «Пуля прорвала одну из его пуговиц и глубоко вонзила её вместе с кусочком ткани в рану». Он встретил встревоженный взгляд Херрика. «Мы с вами долгое время служили королю, сэр. Вы знаете, что может случиться. Позже я, возможно, пожалею, что не ампутировал ногу здесь и сейчас».

Херрик увидел, как Болито пошевелился, услышал, как он тихо застонал, когда кто-то вынул у него изо рта тампон.

Он спросил: «Можем ли мы его переместить?»

Ловис подал знак своим людям: «В мой лазарет. Я не рискую отправляться в более дальнюю поездку».

Когда его несли в тень трюма, Лавейс, казалось, на мгновение вычеркнул его из памяти. Он указал на человека с забинтованной головой. «Взять его!» Затем, обращаясь к Херрику, он просто добавил: «Это место, эти условия — всё, что у меня есть, сэр. Чего от меня ожидает Адмиралтейство?»

Херрик прошёл мимо следующего по столу. Паско он сказал: «Я бы счёл одолжением, если бы вы остались с ним». Он тщательно подбирал слова, чувствуя внезапную тревогу Паско, и добавил: «Если дела пойдут плохо, мне нужно знать об этом немедленно». Он серьёзно посмотрел на молодого лейтенанта. «И он захочет знать, что вы рядом».

Он повернулся на каблуках и поманил Брауна: «Пойдем. Мы пройдемся по орудийным палубам и поговорим с нашими людьми. Они сегодня хорошо поработали, благослови их Господь».

Браун последовал за ним к трапу, на очищающий воздух верхней палубы.

Он тихо произнес: «И вы тоже, капитан Херрик, и я знаю, чего это вам стоит в этот самый момент».

Когда Херрик наконец вернулся на квартердек, работа всё ещё продолжалась. Наверху и внизу рабочие сращивали и резали доски для ремонта под бдительным надзором Вулфа.

Спик, принявший вахту, прикоснулся к шляпе и сказал: «На «Неукротимом» установлена временная мачта для бизани, сэр, и эскадра находится под командованием».

Странно, подумал Херрик, он даже не осознал своего внезапного принятия на себя ответственности за все. Да это и не имело значения. Он стиснул зубы, услышав жалобный крик человека с нижней орудийной палубы. Затем он взял подзорную трубу и навёл её на другие корабли. Линия была неровной, а паруса представляли собой больше дыр, чем парусины. Но Херрик знал, что со временем корабли можно будет привести в порядок, а повреждения – залатать. Он вспомнил ужасную сцену на орлопе. С людьми всё было не так просто.

Херрик повернул к Брауну. Скоро станет слишком темно, чтобы обмениваться сигналами или обмениваться ими. Он уже приказал эскадре двигаться на юго-восток, максимально приблизившись к ней.

«Мне потребуется список всех потерь и повреждений, мистер Браун. Мистер Спик поможет вам. С рассветом вы подадите сигнал эскадре и запросите то же самое у каждого корабля по очереди». Он сглотнул и отвернулся. «Наш адмирал обязательно первым делом спросит меня об этом, когда снова будет в строю».

Спик был человеком, лишенным воображения. «Он поправится, сэр?»

Херрик набросился на него, сверкая глазами. «Что ты несёшь, мужик! Просто выполняй свои чёртовы обязанности!»

Когда два лейтенанта поспешили уйти, из темноты вышел майор Клинтон и сказал: «Будьте спокойны, сэр. Я уверен, он не хотел причинить вреда».

Херрик кивнул. «Полагаю, ты прав». Затем он перешёл на сторону, где была погода, и начал расхаживать взад и вперёд.

Старый Грабб шумно высморкался и побрел к морскому пехотинцу. «Оставьте его, майор. При всём уважении, оставьте его в покое. Это будет чёрный день для капитана, будьте уверены, и для многих других».

Клинтон грустно улыбнулся, а затем поднялся на ют, где в тот день пали некоторые из его людей.

Он слышал много историй о Болито и Херрике, и то, что они, очевидно, были правдой, было еще более удивительным, подумал он.

9. Ожидание

Капитан Томас Херрик угрюмо оперся на локоть и листал ежедневный отчёт казначея. Его разум и тело ныли от волнения и работы, и ни то, ни другое не облегчалось неудобным движением «Бенбоу». Он круто накренился в кювет, и каждый раз это движение заканчивалось продолжительной дрожью, пронзившей каждую палубу и балки.

Как и другие линейные корабли, он стоял на якоре под защитой мыса Скоу. После медленного отхода от места на карте, где они сражались с эскадрой Ропарса, и ещё одного дня на якоре, они всё ещё работали. Чиняли или меняли паруса, проклеивали швы, стучали молотками и пилили, склеивали и чернили такелаж. Словно они находились в безопасности на верфи, а не здесь, в мрачном Северном море.

Раздался стук в дверь, и Херрик приготовился к моменту, которого он боялся.

'Входить!'

Хирург Ловис закрыл за собой дверь и сел на предложенный стул. Он выглядел точно так же, как прежде, смертельно бледный, но всё же неутомимый.

Ловис сказал: «Вы выглядите измученным, капитан».

Херрик отбросил все дела эскадры и своего корабля, словно опавшие листья. Хотя ему приходилось без передышки заниматься повседневной работой, он ни разу не забыл своего друга в кормовой каюте.

Людей, получивших повышение, чтобы заполнить пустоты в рядах погибших или покалеченных товарищей. Мичман Аггетт назначен исполняющим обязанности лейтенанта вместо молодого Кортни. С оторванной нижней челюстью и совершенно помешанным рассудком Кортни чудом прожил так долго. Вахтенные и четвертные счета пришлось перераспределить, чтобы распределить опытных матросов. Эконом жаловался на пайки, на полную потерю нескольких бочек с солониной, разбитых шальным ядром. Мрачные хлопоты по морским похоронам, ответы на вопросы и поддержание связи с другими капитанами – всё это жестоко истощило его ресурсы.