Гилкрист доложил: «Все на месте, сэр, за исключением четвёртого лейтенанта, мистера Киплинга, который несёт вахту. И мистера мичмана Бленкейма, который делит вахту с ним».

Херрик прочистил горло и положил шляпу на стол. «Спасибо».

Болито кивнул. «Садитесь, джентльмены. Я буду как можно краток».

Он бесстрастно ждал, пока они ринулись к стульям и матросским сундукам, самые удобные места достались самым старшим по званию, пока у горстки мичманов не осталось ничего, кроме жесткой палубы, на которой можно было сидеть.

Болито сказал: «Капитан флагмана, должно быть, уже рассказал вам, что мы задумали. Суть плана заключается в том, что мы должны закрыть побережье послезавтра с первыми лучами солнца и уничтожить те вражеские суда, которые нам не удастся захватить в качестве призов».

Он увидел, как двое гардемаринов радостно подталкивают друг друга локтями. В одном он узнал Саксби. Его широкая, щербатая улыбка была такой широкой, словно ему только что пообещали месячный отпуск с сохранением полного жалования.

«Если ветер будет встречным, мы отойдём и будем действовать соответственно». Он взглянул на избитое лицо Грабба. «Но капитан обещал полное содействие со стороны более высокого начальства, чем моё».

Раздался смех и немало юмора в адрес Грабба. Он оставался невозмутимым среди них, но Болито видел, какое удовольствие доставил ему этот комментарий. Он знал, что Херрик всё время наблюдает за ним. Он, как никто другой, видел сквозь его маску его попытки показать собравшимся офицерам, что их коммодор — человек, не знающий внутреннего отчаяния.

Болито потерял в море много верных друзей. Нет дружбы крепче, чем та, что зародилась в суровых испытаниях войны. Море и болезни, мечи и пушечные выстрелы уничтожили множество таких людей. Неудивительно, что эти люди смогли смириться с отсутствием Паско. Вряд ли кто-то из них прожил вместе достаточно долго, чтобы познать боль такой утраты.

Он понял, что они замолчали, и что он, должно быть, простоял несколько секунд, не говоря ни слова.

Почти резко он продолжил: «Чтобы создать как можно больше путаницы, мы высадим морских пехотинцев Лисандра под покровом темноты».

Он разыскал майора Леру, сидевшего рядом со своим лейтенантом, скрестив руки и выпрямившись. Он встречался с Леру лишь формально, но тот произвел на него впечатление. Всегда было трудно преодолеть врожденное презрение к морским пехотинцам, этим «волам», распространенное в большинстве корабельных рот. Их строгие представления о строевой подготовке и дисциплине в самых тяжелых ситуациях расходились с более небрежным и буйным поведением обычного моряка. Болито сталкивался со многими офицерами морской пехоты, и хотя он вскоре проникся уважением к их преданности и доблести в бою, ему редко доводилось видеть хоть одного, кто проявлял бы инициативу. Например, лейтенант морской пехоты Нипин был довольно типичным примером. Безупречно одетый и готовый в любой час явиться на службу, он смотрел на него пустым, остекленевшим взглядом человека, который скорее готов подчиняться, чем руководить.

Но майор Джермин Леру был совершенно другим. Высокий и широкоплечий, он производил впечатление учёного, несмотря на военную выправку. Болито беседовал с ним на квартердеке об обучении и наборе морской пехоты, но Леру ни разу не хвастался и не предлагал ничего сверх своих возможностей.

Он сказал: «Я обсужу с вами окончательные детали завтра, майор».

Леру кивнул. Глаза у него были неподвижные, довольно грустные, и выражение лица человека, который чувствовал себя странно не в своей тарелке.

Он ответил: «С учетом больных и непригодных к службе морских пехотинцев, сэр, я могу собрать девяносто человек».

«Этого будет достаточно». Болито повернулся к Херрику. «Вертлюги на шлюпках и крюки на случай, если нам понадобится преодолеть какие-либо укрепления». Он не стал дожидаться комментариев, а добавил: «Когда капитан Джаваль захватил шхуну, была необходима скрытность. На этот раз я хочу, чтобы наши силы казались гораздо больше, чем они есть на самом деле».

Одна из восемнадцатифунтовок, деливших кают-компанию с её обитателями, слегка скрипнула, натягивая найтовы, когда «Лисандр» погрузил её массивную тушу в корыто. Болито услышал слабые крики вахтенных на палубе и скрип руля под стойкой, когда штурвал поправляли.

Он сказал: «В этой миссии у нас есть редкая свобода действовать по своему усмотрению. Мы не должны упускать ни одной возможности узнать, что задумал противник. И мы не должны упускать возможности нанести ущерб его безопасности». Он посмотрел на Херрика. «Есть вопросы?»

Гилкрист встал, его лоб был частично скрыт палубным бимсом. «В десантной группе не будет моряков, сэр?»

«Как минимум», — Болито постарался сохранить спокойствие в голосе. «Залив, в который «Лисандру» придётся войти и пересечь, может быть хорошо защищён. Там наверняка будет какая-нибудь батарея, пусть даже и лёгкая артиллерия. Капитану Херрику понадобятся все силы на оснастке и орудийном такеле, уверяю вас».

Предчувствие чего-то тревожного пронеслось по кают-компании, словно ветер по спелому зерну. Но Гилкрист стоял на месте, его костлявая фигура слегка наклонилась к наклону палубы.

Он спросил: «Майор Леру тогда будет командовать всем?» — «Нет, мистер Гилкрист». Он почувствовал, как Херрик напрягся рядом с ним. — «Я».

Гилкрист лишь пожал плечами. «Риск, конечно, есть, сэр». Он взглянул на других офицеров, словно уверенный в аудиенции. «Мы все были огорчены известием о мистере…»

Исчезновение Паско. Накликать очередную беду в собственной семье…

Болито посмотрел на свои руки. Странно, как он мог держать их так неподвижно, когда ему хотелось схватить этого человека и избить его до бесчувствия.

Он спокойно ответил: «Если капитан Херрик не возражает, я возьму вас с собой на берег, мистер Гилкрист. Вы сами увидите, где может заключаться ценность риска». Гилкрист пристально посмотрел на него, затем на Херрика. Он пробормотал: «Благодарю вас, сэр, это честь для меня». Он сел, не сказав больше ни слова.

Херрик спросил: «Если больше никому нечего предложить?» Лейтенант Фиц-Кларенс встал и решительно посмотрел на Болито. «Мы им покажем, сэр! Боже, помоги, мы перестреляем эту тварь!» Он почти светился от волнения. Мысленно он, вероятно, видел Гилкриста уже мёртвым, а себя — старшим лейтенантом.

Болито кивнул ему. «Хорошо сказано, мистер Фиц-Кларенс.

Но заметьте вот что. Он обвёл взглядом кают-компанию. «Все вы. Что бы вы ни думали о донах, не думайте, что они похожи на французов. Когда началась эта война, французский флот был практически в оковах из-за нехватки хороших старших офицеров. Слишком много их было бессмысленно истреблено во время Террора лишь для того, чтобы успокоить толпу. Но с этим покончено. На флоте появились новые люди со свежими идеями. Горстка старых офицеров, переживших гильотину, снова пользуется уважением, и их рвение станет ещё острее теперь, когда они знают цену неудачи. Армии могут храбро сражаться практически в любых условиях, известных человеку. Но без контроля над морскими путями, без жизненно важных поставок и пополнения они подобны морякам, выброшенным на берег, на полпути к заживой смерти».

Фиц-Кларенс все еще стоял на ногах, но его лицо утратило часть уверенности.

Он неуверенно ответил: «Что ж, сэр, я по-прежнему уверен в нашем успехе».

Херрик ждал, пока он сядет. Его голубые глаза были устремлены на Болито. «Может быть, вы захотите присоединиться ко мне в моей каюте?»

«Спасибо». Болито взял шляпу. «У меня пересохло в горле». Он прошёл между молчаливыми офицерами, зная, что, как только за ним закроется дверь, воздух взорвётся догадками и всеобщим возбуждением.

За дверью кают-компании Херрик тихо сказал: «Позвольте мне уйти, сэр. Я уже просил. А теперь умоляю».

Они молча дошли до лестницы и поднялись к следующей группе кают.

Херрик распахнул дверь своих покоев и жестом велел слуге выйти. Когда Болито сел за стол, он открыл шкафчик и достал бутылку кларета.

Болито наблюдал за ним, видя, как в голове друга копятся споры, пока тот возился с биноклем. Если бы какой-нибудь другой семьдесят четыре года носил широкий кокпит коммодора, Херрик бы получил в своё распоряжение большую кормовую каюту. Как ни странно, его там было трудно разглядеть.

«Ну же, Томас». Болито взял стакан и поднёс его к палубному фонарю. «Я знаю, что ты собираешься сказать. Дай мне сказать первым». Он медленно потягивал кларет, слушая, как море плещется о нижнюю часть корпуса и брызги разбиваются о закрытый иллюминатор. «Ты думаешь, я так тяжело переживаю исчезновение племянника, что готов пожертвовать жизнью ради этого? Сказать, что я этого не чувствую, было бы ложью. Точно так же было бы неправдой с моей стороны утверждать, что моё воспитание, весь мой образ жизни не уберегли бы меня от такого тщеславия. Как и ты, Томас, я видел слишком много хороших людей, столько прекрасных кораблей и идеалов, пущенных по ветру из-за тщеславия, возможно, одного-единственного человека, находившегося у власти. Я поклялся, что никогда не позволю своим чувствам причинять страдания другим, и, думаю, по большей части я был верен этому».

Он был на ногах, медленно расхаживая по каюте, которая простиралась на несколько ярдов. Херрик сидел на казённике девятифунтовой пушки, и его глаза, блестевшие в жёлтом свете, следили за его беспокойными движениями.

«Когда умерла моя жена, Чейни…» Он замолчал, впервые осознав, что ходит по каюте. «Хватит об этом. Ты всем этим поделился. Ты принёс весть о её смерти – бремя, которое не по силам любому мужчине, не говоря уже о друге».

Херрик с несчастным видом посмотрел на него. «Я знаю».

«Полагаю, Адам стал так много значить для меня из-за моей утраты. Я сказал себе, что если я паду в бою или умру по какой-то другой причине, он получит преимущества семьи Болито, преимущества, которые должны были достаться ему при более счастливых обстоятельствах». Он беспомощно пожал плечами. «Ты никогда не думаешь, что судьба может забрать одного и оставить другого, Томас».

Херрик перекатывал стакан в пальцах, подбирая нужные слова.

«Вот почему я прошу дать мне возможность пойти с морскими пехотинцами». Он остановился, увидев отказ в серых глазах Болито.

«Нет. Послезавтра мы высадимся на вражеском берегу. Не на каком-нибудь скале, острове или форпосте в Индии, а в Европе. Считаете ли вы правильным отправлять наших людей на такое предприятие без руководства?» Он положил руку на плечо Херрика. «Ну же, Томас, будь честен. Разве мало было в прошлом, когда ты клеветал на своего старшего офицера за то, что тот оставлял тебя принимать на себя удары и удары ножом, пока сам был в безопасности?» Он мягко встряхнул его. «Я просил честности!»

Херрик слегка улыбнулся. «В некоторых случаях». «В некоторых?» Болито посмотрел на него с внезапной симпатией. «Клянусь, ты и так уже задал мне достаточно вопросов, не говоря уже о коммодоре или адмирале!»

Херрик сдержал улыбку. «Это было по-другому». «Потому что ты — это ты, Томас. А я тот же человек, что и тогда».

Херрик поставил стакан. «А мистер Гилкрист?»

«Мне нужен опытный морской офицер». Его тон стал чуть жёстче. «Он послал молодого Адама на ту лодку. Возможно, потому, что у него был боевой опыт, несмотря на возраст. Или, может быть, по какой-то другой, менее похвальной причине».

Херрик посмотрел на палубу. «Мне трудно в это поверить, сэр». Он снова повернулся к нему, и его лицо стало более решительным, чем с тех пор, как корабль покинул Гибралтар. «Но если я открою в этом правду, он это поймёт». Его взгляд стал как у незнакомца. «И заплати».

Болито серьёзно улыбнулся. «Тише. Возможно, я говорю поспешно». Он подошёл к двери и услышал, как часовой-морпех с силой стягивает сапоги. «Но нам лучше сосредоточиться на ближайшем будущем. Иначе нам всем придётся за это заплатить!»

Эллдэй откинул волосы с глаз и хрипло произнёс: «Кажется, мы прибыли, мистер Паско». Губы у него пересохли от жажды, и он едва мог говорить, а солнце жгло его голову и плечи так же нещадно, как и весь этот день, и предыдущий.

Паско кивнул и покачнулся. Позади них пятеро задыхающихся моряков шатались, словно пьяные, безучастно глядя на край холма, на суровый, сверкающий горизонт за ним. И снова море.

Форсированный марш был кошмаром, и хотя конные кавалеристы делали вид, что пьют сколько хотят, они позаботились о том, чтобы пленным почти ничего не давали. Когда две сморщенные крестьянки предложили им воды у дороги, всадники набросились на них с угрозами, отгоняя прочь, и рассмеялись, когда одна из них упала, растянувшись в пыли, словно неопрятный узел.

Они потеряли ещё одного из своих. Матроса по имени Стоукс. Накануне вечером он наблюдал за солдатами, готовившимися разбить лагерь на ночь. Он не мог оторвать взгляд от большого бурдюка с грубым красным вином, которое передавалось солдатам; его невыносимая жажда и боль в израненных ногах делали его воплощением горя и отчаяния.

После невнятного разговора солдаты поманили его к себе, и, к удивлению и зависти других заключенных, предложили ему мех вина, жестикулируя и ухмыляясь, чтобы он насытился.

Когда они наконец поняли, что происходит, было уже слишком поздно. Стоукс пил и пил до изнеможения, его лицо и грудь были покрыты пролитым вином, а солдаты подбадривали его, поддерживая его, пока другие вливали ему в раскрытый рот всё больше и больше.

Изголодавшийся, высушенный солнцем и уже напуганный тем, что его ждёт, Стоукс в тот же миг превратился в буйного безумца. Он дергался и шатался, его рвало, он падал во все стороны – смотреть на него было жалко. И всякий раз, когда он, задыхаясь, падал на землю, всё начиналось сначала.

Сегодня утром, когда пленников освободили от веревок и погнали на неровную дорогу, они увидели Стокса, все еще лежащего там, где он упал в последний раз. Его тело было окружено большим красным пятном засохшего вина, похожего на кровь, а лицо представляло собой маску мух.