Болито подумал, сколько раз он был свидетелем подобных зрелищ. Мужчины плакали и рыдали, моля о прощении. Другие

требуя заверений, что они на самом деле не умирают. Что каким-то чудом они доживут до рассвета. Здесь язык и интонации были другими, но всё остальное было тем же. Он помнил время, когда был испуганным мичманом на борту « Мэнксмена», восьмидесятипушечного линейного корабля, впервые видел, как люди падают и умирают, и наблюдал их агонию после окончания боя. Он помнил, как стыдился и испытывал отвращение к себе за то, что не чувствовал ничего, кроме огромной радости и облегчения от того, что остался цел и не пострадал от мук хирургической пилы и ножа.

Но он так и не смог полностью побороть свои чувства. Как и сейчас, сострадание и беспомощность, которые так же невозможно контролировать, как и страх высоты.

Он услышал, как Олдэй сказал: «Вот он, капитан. Внизу, у ламповой».

Он переступил через две неподвижные фигуры, чьи лица уже были прикрыты лоскутками брезента, и последовал за Оллдеем по пятам. Вокруг и за колышущимся фонарем он слышал стоны и вздохи, а также более тихие, напевающие женские слова. Однажды, повернув голову, он увидел нескольких испанских крестьянок, на мгновение отдохнувших от работы у насосов. Они были обнажены по пояс, их груди и руки блестели от пота и трюмной воды, волосы слиплись от грязи и усилий, вложенных в работу. Они не пытались прикрыть свои тела и не опускали глаз, когда он проходил мимо, а одна из них даже улыбнулась ему, словно улыбнувшись.

Болито остановился, а затем опустился на колени рядом с телом Луиса Парехи. С него сняли всю дорогую одежду, и он лежал, словно пухлый ребёнок, глядя на медленно колышущееся пламя фонарей. Его глаза были неподвижны, словно тёмные омуты боли. Огромная повязка на груди пропиталась кровью, середина которой блестела в тусклом свете, словно ярко-красный глаз, а жизнь продолжала утекать.

Болито тихо сказал: «Я пришел, как только смог, сеньор Пареха».

Круглое лицо медленно повернулось к нему, и он понял, что

То, что он принял за подушку, оказалось грязным фартуком, положенным на чьи-то колени, чтобы защитить голову от палубы. Когда фонарь поднялся выше, он увидел, что это жена Парехи; её тёмные глаза не смотрели на умирающего мужа, а пристально смотрели в темноту. Волосы её распущены и растрепаны, обрамляя лицо и плечи, но дыхание казалось ровным, словно она успокоилась или, может быть, оцепенела от пережитого.

Пареха хрипло проговорил: «Вы спасли этих людей, капитан. От этих кровожадных сарацинов». Он попытался дотянуться до руки жены, но усилие оказалось слишком сильным, и его кулак упал на окровавленное одеяло, словно мёртвая птица. «Теперь моя Кэтрин будет в безопасности. Вы позаботитесь об этом». Не получив ответа, Болито яростно приподнялся на локте, и его голос внезапно окреп. «Вы спасёте, капитан? Дайте мне слово, а?»

Болито медленно кивнул. «Всё верно, сэр».

Он быстро взглянул на её лицо, наполовину скрытое тенью. Её звали Кэтрин, но она казалась такой же далёкой и нереальной, как всегда. Когда Пареха произнёс её имя, Болито ожидал, что она сломается, потеряет сдержанность и отчуждённость, но вместо этого она продолжала смотреть куда-то за фонари, её губы слегка блестели в дымном свете.

Эштон, спотыкаясь, пробирался сквозь мрак и произнёс: «Прошу прощения, сэр, но нам наконец-то удалось разбудить пьяных матросов. Мне собрать их на корме, чтобы привлечь ваше внимание?»

Болито резко ответил: «Нет. Поставьте их на насосы!» Он говорил так резко, что мичман отшатнулся. Он продолжил тем же тоном: «Если женщины их увидят, тем лучше. Они были слишком бесполезны, чтобы драться, так что пусть работают на насосах, пока не упадут, насколько я понимаю!»

За его спиной Олдэй бросил на мичмана быстрый предостерегающий взгляд, и, не сказав больше ни слова, юноша поспешил прочь.

Болито сказал Парехе: «Без твоей помощи я бы ничего не смог сделать».

Затем он поднял взгляд, и она беззвучно сказала: «Поберегите слова, капитан». Она протянула руку и закрыла глаза мужу. «Он нас покинул».

Пламя свечи в фонаре Эллдея замерцало и наклонилось к стеклу, а под коленями Болито ощутил резкий наклон палубы и сопутствующий ему грохот незакрепленных снастей, словно корабль просыпался ото сна.

Олдэй прошептал: «Ветер, капитан. Наконец-то он здесь».

Но Болито остался возле мертвеца, пытаясь подобрать слова и зная, что, как всегда, их нет.

Наконец он тихо произнёс: «Сеньора Пареха, если я могу чем-то помочь, пожалуйста, скажите. Ваш муж был храбр, очень храбр». Он замолчал и услышал голос Мехе, отдающего приказы с кормы. Предстояло многое. Нужно было поставить паруса и проложить курс, чтобы корабль, если это вообще возможно, добрался до эскадры. Он посмотрел на её руки, лежащие на коленях рядом с неподвижным лицом Парехи. «Я пришлю кого-нибудь вам на помощь, как только поднимусь на палубу».

Её голос, казалось, доносился откуда-то издалека. «Вы не сможете мне помочь. Мой человек мёртв, и я снова чужая для его народа. У меня нет ничего, кроме одежды, что на мне, и нескольких украшений. Немного за те страдания, которые я перенесла». Она отвела голову Парехи и позволила ей покоиться на палубе. «И это благодаря вам, капитан». Она подняла взгляд, её глаза блеснули в свете ламп. «Так что возвращайтесь к своим обязанностям и оставьте меня в покое!»

Болито встал и, не говоря ни слова, направился к трапу.

Снова оказавшись на открытой корме, он заставил себя постоять неподвижно несколько минут, вдыхая прохладный вечерний воздух и наблюдая за тусклым красным заревом заката на горизонте.

Олдэй сказал: «Не обращай на это внимания. Это не твоя вина. Многие погибли, и ещё немало уйдёт, прежде чем закончится эта война». Он поморщился. «Ей повезло, что она жива сегодня вечером, как и все мы».

Мехеукс подошел к корме и сказал: «Могу ли я заставить донов работать, сэр?

Я подумал, что нам стоит поставить топсели и фок-курс, чтобы снова почувствовать её. Если нагрузка будет слишком велика, можно взять рифы или убрать только стаксель и грот-топсели. — Он шумно потёр руки. — Снова двигаться — это чудо!

«Продолжайте, мистер Мехью». Болито подошёл к поручню и посмотрел на первые бледные звёзды. «Ложимся на левый галс и пойдём на восток-юго-восток». Он взглянул на рулевого, почти ожидая увидеть, как Гриндл наблюдает за ним. «Но при первых признаках перегрузки немедленно созывайте всех и убавляйте паруса».

Когда лейтенант поспешил поднять уставших матросов, Олдэй спросил: «Мне пойти найти кока, капитан? Я убеждён, что горячая еда способна творить чудеса, когда всё остальное бесполезно». Он напрягся, когда Витранд двинулся под кормой. «А его, закую ли я в кандалы, как он того заслуживает?»

Болито бесстрастно посмотрел на него. «Он больше не доставит хлопот, Олдэй. Пока здесь опасаются пиратов, думаю, наша власть останется в силе». Он отвернулся. «Да, можете поручить работу коку». Олдэй подошёл к товарищу и добавил: «И спасибо».

Эллдэй замер, одна нога повисла в воздухе. «Капитан?»

Но Болито больше ничего не сказал, и после дальнейших колебаний Олдэй с грохотом спустился по лестнице, его разум пытался справиться с этим новым и странно тревожным настроением.

В полночь, когда « Наварра» медленно погружалась в сгущающуюся тьму, Болито стоял у подветренного трапа, его волосы развевались на прохладном ветру, пока хоронили новых погибших. У него не было молитвенника, и среди пассажиров не было испанского священника, чтобы отчитать заупокойную молитву по погибшим во время или после боя.

В каком-то смысле, подумал он, тишина была более трогательной и искренней, и он слышал другие звуки: шум моря и парусов, шуршание вант и скрип румпеля. Более подходящая эпитафия для людей, когда-то живших за счёт моря, которое теперь примет их навсегда.

Гриндла и Пареху похоронили вместе, и Болито видел, как Эштон протирал глаза, когда помощник капитана приводнился рядом с судном.

Мехеукс крикнул: «Вот и все, сэр».

Его голос звучал тихо, и Болито был благодарен за то, что он здесь. Мехью и без слов понимал, что мёртвых хоронят ночью, чтобы облегчить жизнь тем, кто ещё жив. Совершенно не было смысла усугублять их горе, и завтра погибших будет ещё больше, он был в этом уверен.

Он ответил: «Очень хорошо. Предлагаю вам привести в порядок главный реи, а затем распустить вахту. Мы с вами будем стоять и нести вахту, хотя сомневаюсь, что кто-то захочет узурпировать нашу сомнительную привилегию».

Мейо просто сказал: «Я горжусь тем, что могу поделиться этим с вами, сэр».

Болито повернулся и пошёл по наклонной палубе, пока не достиг гакаборта. Западный горизонт был очень тёмным, и даже оживлённый кильватер корабля было трудно разглядеть.

Под ногами, в обшарпанной кормовой каюте, он слышал, как Макьюэн тихонько насвистывал, возясь со своим тридцатидвухфунтовым орудием. Странно, насколько они все чувствовали себя в безопасности. Насколько же они были уверены.

Он повернул голову, когда испанские моряки закончили заправлять грот-рей и с шумом закрепили оттяжки на штырях. Даже те, кого по росчерку пера какого-то политика или монарха считали врагами, выглядели довольными под его командованием.

Он устало улыбнулся своим гротескным мыслям, блужданиям ума и начал медленно расхаживать взад-вперёд по корме. Однажды, когда его взгляд упал на ближайший люк, он вспомнил бородатого гиганта с топором и задумался, что бы случилось, если бы не молниеносные действия Витранда. Из своего второго пистолета он мог бы с таким же успехом убить и его. В мрачном деле сбрасывания абордажников за борт никто бы не стал…

Заметили ещё один выстрел. Возможно, даже Витран чувствовал себя спокойнее, пока он был жив.

Болито вздрогнул от внезапного раздражения. Усталость сыграла с ним злую шутку. Завтра их роли могут снова поменяться: он – пленник, а Витранд снова займётся своими таинственными делами, а это всего лишь интермедия. Часть целого.

Именно так и нужно было вести войну. Наделять врага личностью было слишком опасно. Позволить ему разделить твои надежды и страхи означало пойти на самоуничтожение.

Он задавался вопросом, как бы поступил Бротон в подобных обстоятельствах, и все еще размышлял об этом, когда на смену ему пришел Мехью.

Итак, под лёгким ветром и на своих редких парусах, «Наварра» продолжала свой путь. Её проход отмечали лишь звуки помп и редкие крики раненого между палубами, а для Болито, лежавшего без сна на своей импровизированной койке, эти звуки, казалось, полностью подытоживали их совместные достижения.

Он брился в кормовой каюте, прислонив разбитое зеркало к провисшей книжной полке, когда вбежал Мехью и объявил, что замечен парус, почти прямо за кормой, движущийся очень быстро.

Болито посмотрел на свою рваную и почерневшую рубашку и неохотно снова натянул её через голову. Возможно, бритьё было пустой тратой времени, но ему стало легче, хотя в зеркале он всё ещё выглядел как оборванное пугало.

Мехью наблюдал за ним с молчаливым интересом. Болито чувствовал, как его взгляд устремлён на бритву, пока тот протирал её лоскутком ткани, прежде чем бросить в шкафчик на переборке, где её и нашёл.

Он медленно произнес: «Что ж, мистер Мейо, на этот раз мы мало что можем сделать».

Он подобрал шпагу, закрепил её на поясе и последовал за Мехью на корму. Было раннее утро, и воздух ещё был свежим перед наступившей позже жарой. Он заметил, что на вантах висела одежда, в основном женская, и Мехью пробормотал извиняющимся тоном: «Они просили, чтобы их постирали, сэр. Но раз уж вы на палубе, я спущу всё вниз».

"Нет."

Болито взял телескоп и поднёс его к глазу. Затем он бросил его матросу со словами: «Стекло разбито. Придётся подождать и посмотреть».

Он подошёл к гакаборту и прикрыл глаза рукой от нарастающего яркого света, высматривая другое судно. Он почти сразу же увидел на тонкой линии горизонта характерную пирамиду парусов, сияющую на солнце и очень отчётливую. Шаг по палубе заставил его обернуться, и он увидел, что Витранд наблюдает за ним.

«Вы рано встаете, мсье».

Витран пожал плечами. «А вы очень спокойны, капитан». Он посмотрел на море. «Хотя ваша свобода, возможно, и недолга».

Болито улыбнулся. «Скажи мне, Витранд, что ты делал на этом корабле? Куда ты направлялся?»

Француз широко улыбнулся. «Я потерял память!»

Впередсмотрящий на мачте крикнул: «Это фрегат, сэр!»

Мехью тихо спросил: «Как вы думаете, сэр? Может, нам изменить курс и удрать?» Затем он смущённо улыбнулся, когда Болито указал на зарифленный марсель и накренившуюся палубу. «Согласен, сэр. В этом мало смысла».

Болито заложил руки за спину, стараясь не выдать разочарования. Фрегат мог означать только одно: врага.

Витран тихо сказал: «Я понимаю ваши чувства, капитан. Могу ли я чем-то помочь вам? Возможно, письмом к любимому человеку? Иначе это может занять месяцы…» Его взгляд упал на меч, когда пальцы Болито коснулись рукояти. «Я мог бы отправить меч…

Англия». Он мягко добавил: «Лучше это, чем позволить какому-то портовому торговцу наложить на него свои лапы, а?»

Болито обернулся, чтобы посмотреть на другой корабль, который так быстро догонял повреждённую «Наварру», что ему показалось, будто они идут на сходящихся курсах. Он видел её раздутые марсели и брамсели, яркий язык мачтового шкентеля, когда она стремительно ныряла по пляшущей воде, преследуя её.

Появилось облачко коричневого дыма, мгновенно развеянное ветром, а затем раздался хлопок. Через несколько секунд в пятидесяти футах от левого борта взмыл в небо высокий водяной смерч.

Из открытых люков доносились приглушённые крики, и Болито глухо произнёс: «В дрейф, мистер Мейхью». Он взглянул на грот-мачту и спросил: «Где флаг?»

«Прошу прощения, сэр», — Мейхью выглядел ошеломлённым. «Мы использовали его, чтобы накрыть мистера Гриндла перед тем, как его похоронили».