Он также подумал о плачевном состоянии фрегата. Он был одним из целой цепи кораблей, потрепанных непогодой и зависящих от собственных ресурсов, но всё же необходимых для сдерживания противника в гаванях.

Болито сглотнул и ухватился за бакштаг. Он не мог выдержать ещё один долгий подъём, даже вниз, поэтому 56

Под почти благоговейным взором впередсмотрящего он спрыгнул с траверса и, затаив дыхание, добрался до квартердека более быстрым, хотя и менее достойным способом. Он поднялся на палубу, задыхаясь, чувствуя вокруг себя ухмыляющихся моряков и боль в ногах, где толстый штаг прожег кожу во время стремительного и захватывающего дух погружения.

Он сухо сказал: «Прежде чем погаснет свет, я подам сигнал Итуриэлю». Он поманил Гаскойна. «Я забыл имя её капитана».

Гаскойн всё ещё стоял с открытым ртом, словно не мог поверить, что капитан может вести себя так странно. Затем он открыл книгу и пробормотал: «Итуриэль, 32 года, капитан Карри, сэр!»

Болито подумал, что желать ему хорошего Нового года было бы банально, но это лучше, чем ничего.

Степкин сказал: «Ну, они сохранили ее достаточно умной, несмотря на проклятую погоду».

Болито взял большую сигнальную трубу Гаскойна и поднял её над сетями. Фрегат теперь находился на левом корме «Гипериона», и он видел съежившиеся фигуры на его квартердеке под рваными остатками флага. Он быстро заморгал, чтобы избавиться от напряжения. Он ошибся. Не мог не ошибиться.

Его голос звучал по-прежнему спокойно, когда он резко произнес: «Подайте сигнал, мистер Гаскойн. Гермес Итуриэлю. Удачи».

Он проигнорировал испуганное выражение на бледном лице мичмана и прохрипел: «Всё верно. Я сказал Гермес!» Затем он добавил: «Спасибо, господин Степкин».

Никто не произнес ни слова. Стоявшие рядом с Болито даже отводили глаза, словно не в силах видеть его безумие.

Гаскойн тихо сказал: «Она принята, сэр».

Болито отвёл взгляд. «Ложитесь на правый галс, мистер Госсетт. Мы пойдём на запад». Затем, когда загудели трубы и матросы бросились к брасам, он резко добавил: «Итуриэль — тридцатидвухпушечный фрегат, джентльмены. А этот корабль — тридцатидвухпушечный! И только француз не догадается, что мы не «Гермес»!»

Теперь все смотрели на него. «Господин Степкин первым это увидел, хотя и не до конца осознал, что обнаружил. Она слишком умна, слишком чиста после недель блокадного дежурства!»

Инч спросил: «Что это значит, сэр?» Он выглядел ошеломлённым.

Болито наблюдал, как реи раскачиваются, а паруса снова наполняются ветром.

«Это означает, джентльмены, что Итуриэль взят. Это объясняет, как эти люди узнали наши опознавательные сигналы». Удивительно спокойно звучал его голос. Он не мог этого понять, ведь каждая клеточка его тела взывала к пониманию, как и он сам. Он видел, как Аллдей, прислонившись к девятифунтовому орудию, смотрит за корму на фрегат, который снова скользил в пелену брызг и сгущающуюся темноту. Он знал, что чувствовал Болито. Он был на борту своего корабля, «Плавающего круга», когда на него напал американский капер. Это тоже был британский фрегат, захваченный в качестве трофея.

Болито медленно спросил: «Зачем французам тратить время на такой обман? Они захватили хороший фрегат, так зачем же держать это в секрете?»

Госсетт сказал: «Мне кажется, сэр, что у них есть что-то общее».

Болито обнажил зубы в улыбке. «Полагаю, что да, мистер Госсетт». Он поднял взгляд на развевающийся вымпел. «У нас нет времени сообщать эскадре, даже если мы сможем их найти». Его тон стал жестче. «Как только стемнеет, мы развернёмся и снова займём позицию к северу от устья. Не сомневаюсь, что капитан фрегата, кем бы он ни был, встанет на якорь на ночь. Он знает, что в ближайшие дни, а может быть, и недели, вряд ли появится другой корабль эскадры». Он постарался скрыть горечь в голосе. Если бы Пелхэм-Мартин сосредоточил свои три фрегата, а по возможности и шлюпы, в тесном эшелоне вокруг патрульной зоны и в пределах видимости друг друга, этого бы никогда не случилось. Он продолжил тем же ровным тоном: «Мы приблизимся к берегу как можно ближе. С первым рассветом я хочу получить анемометр». Он холодно взглянул на ближайшие орудия.

«На этот раз я буду говорить первым. И со знанием дела!»

Когда гряды облаков сомкнулись на горизонте и погрузили море в кромешную тьму, Болито всё ещё расхаживал по квартердеку. Он промок до нитки от брызг, но даже не чувствовал их. Он снова видел этот фрегат, ощущал высокомерие его капитана, подавшего сигнал двухпалубнику. И это было так близко. Он чувствовал, как гнев, словно огонь, скручивает его желудок. Ещё несколько минут, и они расстались бы. Гиперион сообщил бы коммодору, что ничего необычного, о чём стоило бы сообщать, и тот был бы более чем готов принять это.

А фрегат? Он замер, и глаза рулевого тревожно заморгали в свете компаса, пока Болито невидящим взглядом смотрел сквозь него. Она сможет сказать своим капитанам, что англичан обманули. Он нахмурился. Но зачем? Он продолжал ходить, не думая ни о чём, кроме своих мыслей и того, что они могли означать для него и его корабля.

«Гиперион» мог бы снести мачту фрегату одним неточным бортовым залпом, когда они проходили мимо. А что, если к рассвету фрегат уже не будет на своей позиции? Пелхэм-Мартин даже не испытал бы удовлетворения от мысли об уничтожении вражеского корабля, когда написал Кавендишу о признании пленения Итуриэля.

Болито мрачно решил, что Пелхэм-Мартин не в настроении брать на себя вину в одиночку.

Но должна же была быть причина для действий француза. Должна была быть.

Наконец, измученный и внезапно похолодевший, он устало сказал: «Я пойду в свою каюту, мистер Степкин. Позовите меня за полчаса до утренней вахты, пожалуйста». Он взял Инча за руку. «Передайте, что я хочу, чтобы все были подняты к этому времени. Они будут накормлены и готовы к тому, что нам предстоит сделать, когда рассветет».

Когда он вошел в темноту кормы, то услышал восхищенный голос: «Хладнокровен, как брюхо акулы! Видит чертового Лягушку под прицелом и не моргнет!»

Затем бас Госсетта: «Старый ты болван, чёрт тебя побери! У тебя будет много времени для шума, когда пушки начнут трещать у тебя над ушами!»

Болито вошёл в свою каюту и захлопнул дверь. Несколько мгновений он стоял совершенно неподвижно, прижавшись плечами к переборке, и бессмысленно смотрел на качающиеся фонари.

Госсетт это прекрасно знал. Менее четверти роты никогда прежде не ступала на борт корабля, не говоря уже о том, чтобы знать, какой ужас может вызвать вражеский бортовой залп.

Он крепко зажмурил глаза и попытался избавиться от сомнений. Выбора не было, как и с того момента, как он разгадал хладнокровный обман фрегата.

И это почти сработало, и это было худшим в некоторых отношениях. Несмотря на весь свой опыт и подготовку, он увидел лишь то, что ожидал. Капитан фрегата сделал ставку на это, но, должно быть, знал последствия неудачи, должно быть, каждая минута казалась ему часом, пока «Гиперион» проносился мимо него в двух милях.

Что бы там ни скрывали французы, это, должно быть, стоило того. Удивительно, но это осознание успокоило его, и позже, когда Петч вошёл в каюту с кофе, он обнаружил Болито, развалившегося на кормовой скамье с расслабленным во сне лицом.

Петч был простодушным человеком, и когда он рассказал некоторым своим друзьям, что их капитан настолько самоуверен, что уже крепко спит, история приобрела большую ценность в ходе пересказа.

Аллдей выслушал эту историю и промолчал. Он знал Болито лучше, чем кто-либо из них, и догадался, что тот, как и он сам, наверняка вспоминал тот случай, много лет назад, когда подобная уловка едва не стоила ему жизни и корабля.

Эллдэй осмотрел свою тяжёлую саблю в тусклом свете затенённого фонаря. Если предстояло сражение, неопытным воинам «Гипериона» понадобится нечто большее, чем просто уверенность. Гораздо большее!

4. ИМЯ, КОТОРОЕ НУЖНО ЗАПОМНИТЬ

«Капитан, сэр!»

Болито открыл глаза и несколько секунд смотрел на встревоженное лицо Инча. Ему снилось. Ему приснилось какое-то зелёное поле с бесконечной цветущей изгородью, и Чейни шёл по дороге ему навстречу. Он бежал, и она тоже, но они, казалось, так и не приблизились друг к другу.

«Ну?» Он увидел, как Инч нервно отстранился, и добавил: «Извини. Уже пора?»

Инч кивнул, фонарь над скамьёй отбрасывал полутень на его лицо. «С берега поднимается туман, сэр. Он не сильный, но мистер Госсетт говорит, что он может затруднить заход на посадку». Он отскочил в сторону, когда Болито перекинул ноги через борт и начал натягивать пальто.

Теперь Болито совершенно ясно соображал. «Где мы примерно находимся?»

Инч надулся. «В десяти милях к северо-западу от мыса,

Сэр."

«Я готов». Болито в последний раз оглядел каюту и погасил фонарь.

На квартердеке было совсем темно, и только подняв глаза, Болито осознал, насколько густ туман. Он двигался довольно быстро, так что паруса всё ещё хорошо надувались, но над грот-реем он вообще ничего не видел, словно какая-то гигантская рука срезала остатки парусов и рангоута.

Степкин раздался из темноты: «Пожар на камбузе потушен, сэр».

Повсюду царила атмосфера нервного ожидания, но Болито заставил себя не обращать внимания на остальных, когда снова направился на корму к компасу.

«Измените курс на два румб. Держите курс на юго-восток!» Он поднял руку. «Издавайте как можно меньше шума!»

Он перешёл на наветренный борт и взглянул на ближайшие паруса. Жаль, что нельзя уменьшить размах парусов, подумал он. «Гиперион» очень медленно полз вдоль вражеского берега, и с первыми лучами солнца любой бдительный часовой мог быстро заметить брам-стеньги корабля и поднять тревогу, прежде чем Болито успеет пересечь последний водный участок и занять наилучшую позицию для обнаружения фрегата. Но чтобы иметь достаточно скорости и манёвренности, чтобы перехватить фрегат прежде, чем он покажет ему корму, он должен был быть готов.

Он принял решение. «По местам, мистер Инч. Никаких криков и волнений. Просто передайте команду, и можно приступать к действиям».

Если уж на то пошло, это делало подготовку затемнённого корабля к бою ещё более тревожной. Тени мелькали взад и вперёд, а снизу доносились приглушённые удары и грохот – это снимали экраны, отдавали найтовы с орудий, а офицеры переговаривались яростным шёпотом, разыскивая и проверяя своих людей. И всё это время «Гиперион» скользил сквозь длинные щупальца тумана, словно корабль-призрак, его паруса были мокрыми от брызг и мороси, такелаж и рангоут скрипели, когда корпус сопротивлялся быстрому течению, а впередсмотрящие напрягали глаза, всматриваясь в непроницаемую тьму вокруг.

Болито вцепился в сети и наблюдал, как туман, словно бледная жидкость, просачивается сквозь грот-ванты, пока очередной липкий порыв ветра, пронесшийся по корме корабля, не поднял его и не унес в открытое море. Позади себя он слышал, как капитан Доусон разговаривает со своими морскими пехотинцами, изредка раздавался лязг стали или скрип оборудования, пока они двигались плотным каре по квартердеку. В клубящемся тумане их мундиры казались чёрными, а белые перевязи выделялись поразительно чётко.

Инч появился, пыхтя и вспотев. «Корабль готов к бою, сэр».

Болито хмыкнул. Каким дураком он будет выглядеть, если «Гиперион» обнаружит море пустым с рассветом? Вся уверенность, которую он сумел внушить едва обученным морякам, вскоре будет утеряна, когда разнесётся слух, что капитан… боится собственной тени.

В любой другой момент он, возможно, подождал бы. Опытные бойцы могли зарядить оружие, выбежать, перезарядить и продолжать стрелять, пока всё вокруг терялось в кошмаре оглушительных взрывов и криков, и, если понадобится, они могли делать это в полной темноте. Сейчас он думал обо всех этих людях, скрючившихся за запечатанными иллюминаторами, навострив уши, улавливая каждый звук, с колотящимися сердцами и благодарных темноте, хотя бы для того, чтобы скрыть страх от товарищей. Риск не стоил того. Если бы пришлось выбирать, он бы предпочёл, чтобы его люди смеялись за его спиной, чем погибли из-за его высокомерия.

«Очень хорошо, мистер Инч. Можете передать приказ о погрузке».

Пока Инч спешно подзывал мичмана, Болито вспоминал другие случаи, когда он сам ходил в бой. Каждое орудие было двойного выстрела и заряжено картечью для того первого сокрушительного залпа. Но для неопытных людей, шарящих в сумраке межпалубных палуб, это было бы неизбежной катастрофой. Требовался опыт, чтобы оценить эти методы. Один неверный заряд – и орудие взорвётся, погубив, как минимум, весь расчёт.

Ветер слегка стих, и в наступившей тишине он услышал топот ног по отшлифованной палубе: маленькие пороховики перебегали от орудия к орудию с зарядами, только что вытащенными из погреба. Джонс, артиллерист, в своих искробезопасных войлочных тапочках стоял в том самом месте, откуда некуда было бежать, если корабль загорится. Слава богу, он был опытным бойцом и вряд ли стал бы слишком много размышлять о мастерстве тех, кого он снабжал из погреба.

Госсетт крикнул: «По моим прикидкам, мы идём примерно в трёх милях от мыса, сэр». Он кашлянул. «Конечно, с этим течением и туманом трудно сказать наверняка».

«Все ружья заряжены, сэр!»

Болито поднёс часы к лампе компаса. Должно было уже светать. Он быстро огляделся. Действительно ли стало немного светлее, или его глаза настолько привыкли к полумраку, что девятифунтовые орудия с подветренной стороны казались чёрными и чёткими на фоне фальшборта?

Ему хотелось ещё раз взглянуть на карту, но времени уже не оставалось. Он пытался представить её в точности такой, какой видел в последний раз, запомнить и припомнить – мыс и защищённую воду за ним, глубины и отмели, глубокую воду и бурное течение, которое могло превратить любую безрассудную попытку в полную погибель.

«Слегка вправо!» Он стоял рядом с Инчем у палубного ограждения, глядя подзорной трубой на наветренную сторону, когда со скрипом опрокидывалось колесо.