Думал ли Чейни о нём, был ли старый серый дом засыпан снегом, будет ли у него ребёнок мальчиком или девочкой? Ему было всё равно, кто из них, лишь бы она была счастлива.

В конце концов, к счастью, всё закончилось, и Болито без дальнейших задержек вернулся на свой корабль. Удивительно, но там было очень тихо, и, если не считать вахтенного, главная палуба была совершенно безлюдна. Лишь из кают-компании доносились звуки веселья, да и то лишь низкий бас, исполнявший какую-то сентиментальную песню, любимую моряками, которая, очевидно, принадлежала Госсетту.

Инч ждал его и сказал в ответ на вопрос Болито: «Большинство наших людей превратились в свои гамаки, сэр».

И-и-Болито кивнул. После недель лишений и дождливых будней хорошая горячая еда и дополнительные порции спиртного не оставляли места для дальнейших празднований.

«Хорошо. Мы оставим их в покое, мистер Инч, пока не придёт время вызвать вахту на палубу».

Он вдруг взглянул на измождённое лицо Инча. «Ты хорошо сегодня пообедал?»

Инч неловко переступил с ноги на ногу. «У меня было много дел, сэр».

Болито посмотрел на него с новым пониманием. Конечно же, Инч никогда не присоединится к остальным, пока его капитан находится на флагмане. Он вдруг представил себе, как Инч скачет и суетится с палубы на палубу, проверяя, всё ли в порядке. Старается изо всех сил.

Он резко сказал: «Проходите на корму, мистер Инч». Он направился к корме, добавив: «Мы покинем эскадру завтра на рассвете и установим визуальный контакт с «Итуриэлем». Он кивнул морскому часовому и повёл его в каюту, где Петч, свернувшись калачиком у переборки, крепко спал.

Болито ухмыльнулся и отстегнул меч. «Выпьем со мной, мистер Инч».

Инч снял шляпу и сжал ее в руках, оглядывая каюту, вероятно, вспоминая те далекие дни, когда он был всего лишь пятым лейтенантом, а Болито поднялся на борт, чтобы принять командование и провести их через одно сражение за другим.

Он вдруг выпалил: «Я обручился, сэр, когда мы были в Плимуте».

Болито налил две полные меры кларета. «Тогда я с радостью выпью за ваше здоровье, мистер Инч».

Дюйм промокнул рот и поднес стакан к

Фонарь. «Дочь доктора, сэр. Прекрасная девушка». Он кивнул. «Надеюсь жениться, когда мы вернёмся в Англию».

Болито отвёл взгляд, внезапно вспомнив, какую важную роль Инч сыграл в его жизни с тех пор, как тот принял командование старым «Гиперионом». Он даже присутствовал в церкви на его свадьбе с Чейни.

Он повернулся и тихо сказал: «Желаю вам всяческих успехов. Это ещё один повод преуспеть и добиться продвижения». Он усмехнулся. «Собственное командование, да?»

Инч посмотрел себе под ноги. «Надеюсь, сэр».

Болито уже пресытился выпивкой и едой на флагманском корабле, но в то же время мысль о том, чтобы остаться одному, отрезанным от остального корабля переборкой и морским часовым, была ему невыносима. Не сегодня, как никогда. Он пересёк каюту и тряхнул слугу за плечо. Когда Петч, пошатываясь, поднялся на ноги, Болито сказал: «Мы выпьем ещё кларета. И, пожалуй, немного того превосходного сыра, который моя жена прислала на борт».

Инч сказал: «Сегодня вечером она будет думать о нас, сэр».

Болито несколько секунд молча смотрел на него. О нас. Так сказал Инч, и он был прав. Он, как никто другой, должен помнить, что она значила для «Гипериона», когда тот поднялся на борт. Когда она помогала раненым, а над ней сотрясались борта от залпов.

Он тихо ответил: «Я уверен, что она так и сделает».

Пока Петч возился за столом, Инч наблюдал за Болито, едва смея моргнуть, чтобы не пропустить что-нибудь. Он не мог вспомнить, видел ли его таким раньше. Болито сидел на скамейке под окнами, рассеянно теребя прядь чёрных волос, которая, как знал Инч, прикрывала багровый шрам от какого-то прошлого. И хотя его взгляд был устремлён на Петча, он был невидящим, отстранённым и каким-то беззащитным. Это было словно открытие или вторжение, и Инч знал, что навсегда запомнит это и сохранит в тайне.

Ещё до того, как небо стало серым, был дан сигнал всем матросам, и, наполнив марсели и крены и потрескивая под умеренным ветром, «Гиперион» отошёл от двух своих потемневших спутников. Пока матросы энергично двигались на фалах и брассах, Болито стоял у палубного ограждения, остро ощущая переменившуюся атмосферу, вызванную кратким освобождением от надзора Пелхэма-Мартина. Впервые за два месяца с тех пор, как они покинули Плимутский залив, он услышал перекличку и болтовню марсовых, хлопочущих над вибрирующими реями, и более пронзительные голоса гардемаринов, подгонявших своих людей в каком-то неофициальном и опасном состязании, скрывая своё поведение от начальства тёмным небом и распускающимися парусами над собой и вокруг себя.

Лишь немногие казались безразличными и молчаливыми, и Болито предположил, что виной тому скорее ледяной рассветный воздух и вчерашняя пропитанная ромом еда, а не какая-либо затаенная обида.

Он поежился и быстро подошёл к компасу. В слабом свете нактоуза он видел, как карта колеблется, но ровная. Северо-восток к северу. Если повезёт, они доберутся до одинокого Итуриэля к полудню. Если не будет ничего, что нужно доложить, ещё можно будет воспользоваться этой редкой свободой и плыть дальше на север, за пределы эстуария. Ибо, несмотря на уверенность коммодора и его очевидную уверенность в том, что любой возможный приз или корабль, прорывающий блокаду, появится с юга, где он разместил два других фрегата, Болито по опыту знал, что французы редко бывают услужливы, когда дело касается содействия собственному разгрому.

Инч пересёк палубу и коснулся шляпы. «Поднять брамсели, сэр?» Голос его тоже зазвучал бодрее и живее.

Болито покачал головой. «Можете отправить матросов завтракать, мистер Инч. Они хорошо потрудились и, должно быть, нагуляли аппетит на этом свежем воздухе». Он на мгновение задумался, не вызовет ли солонина и твёрдые, как железо, сухари тошноту у половины матросов, но добавил: «Мы поднимем паруса, как только рассветёт». Он кивнул Инчу и направился на корму в каюту.

Он бросил свой потёртый морской сюртук на стул и сел за стол. Петч уже поставил тарелку и дымящийся кофе и готовил завтрак для своего хозяина в соседней кладовой. Даже Петч, похоже, привык к привычке Болито есть за столом, а не за обеденным.

Но Болито нравилось сидеть, глядя на море сквозь огромные стеклянные окна. Иногда он мог отгородиться от корабля и его многочисленной команды и просто смотреть вдаль, в пустоту. Это было полным бредом, но это давало хоть какое-то утешение, когда оно ему больше всего было нужно.

Сегодня было всё ещё слишком темно, чтобы разглядеть что-либо за белым, пузырящимся следом корабля, вырывающимся из-под руля. Но на мгновение он почувствовал удовлетворение. Корабль снова ожил, и всё, что угодно, было лучше, чем ничегонеделание. Он прислушался к звукам и напряжениям вокруг. Вибрирующий грохот рулевого механизма, грохот и плеск воды о корпус, и, прежде всего, громкий, протяжный стон ветра, пронизывающего такелаж и ванты, когда корабль, собираясь с силами, продолжал двигаться к невидимой земле.

Петч положил свой завтрак на стол и отошел, чтобы понаблюдать за реакцией Болито.

Кусок жирной свинины, обжаренный до бледно-коричневого цвета с бисквитной крошкой. Два корабельных галеты, щедро намазанные густой чёрной патокой, и кофе. Это было довольно спартанское блюдо для капитана королевского корабля, но после обильного стола Пелхэм-Мартина оно показалось мне желанным и успокаивающим.

Но всё это было слишком хорошо, чтобы длиться вечно. Позже, медленно прогуливаясь по квартердеку, наблюдая за руками, занятыми чистящими камнями и швабрами, и морскими пехотинцами, проводящими таинственные церемонии стрельбы и проверки мушкетов, Болито почувствовал, что всё изменилось.

Госсетт внезапно крикнул: «Ветер меняет направление, сэр!»

Болито прищурился, глядя на шкентель на мачте. Погода в заливе, как всегда, менялась не в его пользу, и топсели уже дрожали и хлопали от нервного смятения.

Он сказал: «Мы изменим курс на два румба. Держим курс на северо-восток».

Степкин был вахтенным офицером и выглядел так, будто накануне сильно выпил.

«Вахтенный мичман! Подними стрелки к подтяжкам, и пошевеливайся!»

Даже когда корабль, покачиваясь, шёл по новому курсу, Болито понимал, что этого недостаточно. Ветер всё ещё менялся и терял свою силу, а шкентель на топе мачты, вместо того чтобы стоять неподвижно, трещал и извивался, словно кучерский кнут.

Госсетт поплелся к нему и пробормотал: «Нам придётся повернуть, сэр». Он провёл ладонью по щеке. «По-моему, ветер будет дуть прямо с берега ещё до смены вахты».

Болито серьёзно посмотрел на него. Госсетт редко ошибался насчёт стихий.

«Очень хорошо. Лежим на левый галс. Нам придётся держать курс к северу от устья, если мы хотим найти Итуриэля сегодня».

Он улыбнулся Госсетту, но в глубине души был зол и разочарован. Но по мере того, как ветер всё сильнее заходил в сторону, он понимал, что другого выхода нет. К двум склянкам утренней вахты ветер стабилизировался на северо-востоке, примерно на девяносто градусов от своего первоначального направления. Поэтому вместо того, чтобы спокойно идти до точки, где можно было бы увидеть фрегат и подать ему сигнал, им пришлось пробираться далеко к северу от устья, чтобы воспользоваться тем небольшим преимуществом, которое давало ослабевающее ветровое давление.

Инч пересёк палубу и сказал: «Пройдут часы, прежде чем мы снова сможем выйти в море, сэр». В его голосе тоже слышалось разочарование.

Болито смотрел, как скрипят реи, и чувствовал, как корабль тяжело накреняется, когда его разворачивает против ветра; его паруса хлопают и надуваются, прежде чем снова наполниться, чтобы накренить судно еще сильнее и последовать за бесконечными рядами маленьких прыгающих белых лошадок.

«Мы наверстаем упущенное позже». Он сдержал раздражение и коротко добавил: «Это отличный шанс потренировать нижнюю батарею, мистер Инч».

Он прошёл на корму и взглянул на компас. Север, северо-запад. Что ж, по крайней мере, это позволит нижней орудийной палубе работать, не затапливая открытые иллюминаторы. Вентиляция тоже не помешала бы, чтобы отгонять сырость и спертый воздух из глубокого корпуса корабля.

Потребовалось еще шесть часов, чтобы осуществить вынужденное изменение курса, и к тому времени, когда «Гиперион» снова двинулся на юг, напрягая каждую пядь паруса, чтобы противостоять безразличному ветру с берега, дневной свет уже начал меркнуть.

Болито расхаживал взад и вперед по наветренной стороне, когда впередсмотрящий на мачте внезапно прервал его мрачные мысли.

«Палуба там! Идемте, пожалуйста, по левому борту!»

Болито взглянул на вымпел на мачте. Менять курс не имело смысла. Это отняло бы драгоценное время, а света не будет уже через час. Они пройдут фрегат примерно в двух милях по траверзу, и этого будет достаточно, чтобы разобрать его сигналы.

Он поднял подзорную трубу и посмотрел поверх сетей. Далёкий корабль не был виден, поскольку его очертания сливались с тусклым серым пятном, которое, как он знал, было французским берегом. Он снова поднял взгляд и прикусил губу. Там, наверху, удобно покачиваясь на своём головокружительном насесте, вперёдсмотрящий мог бы довольно хорошо видеть его и, что ещё важнее, раскинувшуюся за ним землю.

Он принял решение. «Я поднимаюсь, мистер Инч». Он проигнорировал быстрый обмен взглядами, сосредоточив всю свою волю на том, чтобы выбраться на ванты и медленно, шаг за шагом, подниматься по дрожащим вантам. С тех пор, как он был мичманом, Болито ненавидел высоту, и каждый раз, когда ему приходилось подниматься, он думал, что перерастёт этот глупый страх. Но это было не так, и, стиснув зубы, не отрывая взгляда от качающейся стеньги, он продолжал подниматься всё выше и выше. Вверх и вокруг грот-мачты, где двое испуганных морских пехотинцев чистили вертлюжное орудие, он всё сильнее сжимал зубы, чтобы сдержать подступающую тошноту, чувствуя, как его вес давит на пальцы, пока его тело свешивается наружу на футток-вантах. Но, поскольку на него было устремлено больше глаз, чем на приближающийся фрегат, он не мог выбрать более лёгкий путь через лаз.

Добравшись наконец до поперечных балок, он увидел седовласого матроса с косичкой, который уже отходил в сторону, уступая ему место. Болито благодарно кивнул, всё ещё не в силах отдышаться. Несколько мгновений он сидел, прислонившись спиной к дрожащей мачте, нащупывая подзорную трубу, висящую на перевязи, и старался не смотреть на горловину так далеко внизу.

Он услышал крик мичмана Гаскойна: «Она подала опознавательный сигнал, сэр!» Инч, должно быть, что-то сказал, потому что через несколько секунд сигнал подтверждения взорвался ярким прямоугольником на главном марса-рее.

Болито направил подзорную трубу и увидел, как стройный фрегат проплывает мимо линзы, а брызги поднимаются над его носом сплошной завесой. Он забыл о дискомфорте, вспомнив собственную службу на фрегатах. Постоянно в движении, с той стремительностью и азартом, которые могут дать только такие изящные корабли. Он пожалел одинокого капитана, который дежурит здесь. Взад и вперед, день за днем, без каких-либо результатов. Линейный корабль и так был плох в таких условиях, но внутри его гладкого корпуса это был бы сущий кошмар.

Он оттащил подзорную трубу от другого корабля и повернул её над темнеющей косой мыса к северу от эстуария. Несколько пятен, вероятно, домики береговой охраны, подумал он. Над далёким течением они, казалось, двигались, а море было неподвижным. Он опустил подзорную трубу и вытер глаз рукавом.

Он услышал голос Инча, донесённый ветром: «Капитан, сэр! Итуриэлю нечего сообщить!»

Дождавшись, пока бизань-марсель на мгновение затрепещет на спадающем ветру, Болито смог разглядеть укороченные фигуры, стоящие на квартердеке, чьи лица казались бледными пятнами на фоне изношенной обшивки. Он видел Гаскойна с его сигнальной книжкой, развевающейся на ветру, и Степкина с подзорной трубой на фрегате, проходящем мимо на противоположном галсе. Даже сам корабль казался маленьким и компактным, так что трудно было поверить, что шестьсот человеческих душ проживают свою жизнь в его толстом корпусе.