Наконец Инч пересёк квартердек и прикоснулся к шляпе. «Разрешите распустить вахту, сэр?»

Болито кивнул. Затем он сказал: «В будущем, мистер Инч, будьте твёрды, отдавая приказы. Неважно, кто разбирается в этом лучше, или просто думает, что разбирается лучше. Тогда они будут вам доверять». Слова застряли у него в горле, и он добавил: «Так же, как я доверяю вам». Он развернулся и пошёл в сторону, противоположную наветренной стороне, не в силах смотреть на жалкую решимость Инча.

Инч вцепился в фальшборт и невидящим взглядом смотрел на матросов, толпившихся у подножия фок-мачты, когда их снимали с вахты. Он боялся возвращения Болито не потому, что ему расскажут о его неудачах – он и так был в них лучше всех. А потому, что тот вызвал у Болито недовольство и разочарование, а этого тот вынести не мог. Для простого ума Инча Болито был скорее богом, чем капитаном. Если поклонение герою было движущей силой, то Инч обладал ею больше, чем волей к жизни.

Он вдруг указал пальцем и позвал: «Вот этот человек! Ну же, ты можешь сделать лучше!»

Матрос, о котором шла речь, виновато поднял глаза и вернулся к работе. Он не знал, что сделал не так, и в любом случае выполнял свою задачу единственным известным ему способом. Он также не мог осознать, что для первого лейтенанта он был всего лишь размытым пятном, контуром среди множества других, пока Инч смотрел вдоль судна, мчащегося навстречу, и видел, как его собственное будущее снова оживает.

Госсетт, писавший на грифельной доске рядом с рулевым, взглянул на него, а затем на капитана, который расхаживал взад и вперед, задумчиво опустив голову и заложив руки за спину, и медленно кивнул в знак понимания. Бедный Инч, подумал он. Некоторые капитаны, которых он знал, никогда бы не взяли такого офицера, как он. Но Болито, казалось, заботился обо всех. Когда они его подводили, он, казалось, сам чувствовал вину, но когда преуспел, всегда, казалось, делил с ними награду. Старый капитан улыбнулся про себя. Равенство – вот подходящее слово. Оно как нельзя лучше подходило Болито. Равенство Дик. Его черты расплылись в широкой улыбке.

В конце своей прогулки Болито остановился и резко сказал: «Мистер Госсет, на борту этого корабля находятся шесть гардемаринов, чье обучение искусству навигации, по моему подсчету, должно было начаться примерно пятнадцать минут назад».

Госсетт коснулся своей потрёпанной шляпы, но не смог сдержать ухмылки. «Есть, сэр! Я немедленно этим займусь!»

Болито смотрел ему вслед. Не в его стиле было предаваться мечтам.

Он снова принялся расхаживать по комнате и вернулся к своим мыслям. Несомненно, у всех найдётся время помечтать под широким кулоном Пелхэм-Мартина, решил он.

3. ОБМАН

Дни тянулись, превращаясь в недели, и Болито казалось, что нет предела беспощадной жестокости ветра и моря, и весь мир, казалось, сжался до внутренних границ корпуса корабля и омываемой волнами верхней палубы. Приказы коммодора не ослабевали. День за днем три корабля лавировали взад и вперед во всех мыслимых погодных условиях, которые мог предложить Бискайский залив. Короткие, порывистые ветры за считанные минуты сменялись полной силой атлантического шторма, и, поскольку моряки снова и снова сражались наверху с ледяным, закаленным от мороза парусом, удержание позиции превращалось в кошмар. Днями напролет три корабля могли пережидать шторм под зарифленными марселями, а когда возвращалась видимость, их встречал целый поток срочных сигналов с «Неукротимого», требующих восстановить строй и начать все сначала.

На борту «HI Yperion» больше не было морской болезни, и когда их ненадолго отпускали от работы на палубе, руки опускались в тесные гамаки, словно мертвецы, благодарные только за тепло других тел, качавшихся вокруг них, пока корабль сокрушительно мчался сквозь яростные прибрежные течения и завывающие ветры.

Но не прошло и часа, как трубы зазвучали

Я снова закричал, и крик: «Всем матросам! Всем матросам! Поднять мачты и закрепить топсели!» — разносился от люка к люку.

Чтобы команда корабля не поддалась отчаянию окончательно, Болито использовал любую возможность, чтобы занять её. Учения по стрельбе проводились при любой возможности, правый борт соперничал с левым. Артиллеристам нижней батареи приходилось по очереди дежурить на главной палубе, поскольку погода ещё была слишком ненастной, чтобы открыть нижние иллюминаторы.

Когда Болито проводил свои регулярные еженедельные осмотры по всему кораблю, его поражали ужасные условия жизни матросов на нижней орудийной палубе, рядом с тридцатью двадцатичетырехфунтовыми орудиями, которые им предстояло обслуживать в бою. С закрытыми иллюминаторами и сильной качкой корабля это было похоже на ад. Там жили, ели и спали около трёхсот человек, и даже если учесть, что на палубе была всего одна вахта, атмосфера была отвратительной. Вонь от трюмных вод, смешанная с толпами людей и одеждой, которая никогда не высыхала, была более чем достаточной для самого закалённого «моряка».

Через три недели после вступления в команду Пелхэм-Мартина они потеряли за бортом человека – молодого матроса, которого вынудили уйти в Девоншир. Он работал на баке с боцманской командой, когда огромная волна поднялась высоко над кливером и швырнула его через леер, словно кусок парусины. Несколько мгновений он держался за сети, отбиваясь ногами, прежде чем новая волна оторвала его и с визгом понесла вниз по борту корабля.

В то время дул шторм, и лечь в дрейф было невозможно, не рискуя снести мачту. Впрочем, в этом не было никакого смысла. К тому времени, как шлюпка смогла бы оторваться от борта, найти человека в этом бушующем море уже было бы невозможно. Но это произвело сильное впечатление на весь корабль, которое не смогла развеять даже закалённая выдержка более опытных матросов.

Это была первая смерть на корабле с момента выхода из Плимута, и, поскольку непогода гнала корабль внутрь, полагаясь исключительно на собственные силы, она, казалось, нависала над переполненными кают-компаниями, словно угроза. Во время первой порки царила примерно такая же атмосфера. Один матрос каким-то образом умудрился проникнуть в винный погреб и, не сказав никому из товарищей, нашёл тихий уголок в глубине корпуса и напился до беспамятства. Он появился во время первой вахты, совершенно голый, и скакал по тёмной палубе, словно безумный призрак, выкрикивая оскорбления и проклятия всем, кто пытался его сломить. Он даже успел свалить с ног младшего офицера, прежде чем остальные успели сбросить его на палубу.

На следующий день, когда корабль сильно качало под проливным дождём, Болито вызвал матросов на корму для наблюдения за наказанием и, зачитав Военный устав, приказал помощникам боцмана привести приговор в исполнение – тридцать ударов плетью. По любым меркам, учитывая суровый дисциплинарный кодекс флота, это было мягкое наказание. Проникновение в винный склад было преступлением, но тяжким – младшего офицера, как всем было хорошо известно, могли судить военным трибуналом и повесить.

Болито не нашёл утешения в назначении минимального наказания. Даже тот факт, что унтер-офицер согласился сказать, что его вообще не били, не служил компенсацией за порку. Наказание в любое другое время было необходимо, но, стоя у поручня вместе со своими офицерами, пока барабанщик морской пехоты отбивал медленные удары палками по голой спине мужчины, ему казалось, что весь корабль и так справится без лишних страданий. Дождь усугубил ситуацию: команда наблюдающего за происходящим сбилась в кучу, чтобы согреться, алые морпехи покачивались в такт неровной качке палубы, а корчащаяся фигура, распластавшаяся на решётке, задыхающаяся и рыдающая, пока плетка поднималась и опускалась в такт барабанному бою.

Время от времени шлюп отправлялся на поиски небольшой эскадры с донесениями с флота или припасами, привезенными из Виго, и когда позволяла погода, коммодор вызывал своих капитанов на борт флагманского корабля, где зачитывал в их присутствии свой собственный официальный отчет, прежде чем подписать его, а затем, к удивлению Болито, просил каждого из трех капитанов по очереди также подписать его.

Он никогда раньше о таком не слышал, но по каменным лицам двух своих спутников понял, что они вполне привыкли к странной прихоти Пелхэм-Мартина. Становилось всё очевиднее, что коммодор не собирался оставлять ни единого изъяна в своём плане, чтобы избежать критики или возможного недовольства вице-адмирала, вовлекая трёх своих капитанов во всё, что он делает. До сих пор, конечно, он не делал вообще ничего, кроме как строго следовал букве приказа. Патрулирование и блокада, и ничего больше.

Всякий раз, когда Болито приглашали на борт «Неукротимого», Пелхэм-Мартин оказывался щедрым гостем. Шлюпы, курсировавшие из Виго и обратно, по-видимому, обеспечивали его прекрасными винами и, что было для Болито важнее, тонкой связью с внешним миром.

В последний раз Болито посетил флагман на Рождество. Как ни странно, погода смягчилась до лёгкого северо-западного бриза, и море превратило свои крейсерские гребни в глубокую, угрюмую зыбь. Верхняя палуба «Гипериона» заполнилась людьми, которые смотрели на серую, колышущуюся воду и другие корабли, словно впервые. И это было неудивительно, ведь за восемь недель, прошедших с момента его вступления под командование Пелхэм-Мартина, погода ни разу не смягчалась больше чем на час.

Болито раздражала необходимость посетить флагман. Рождество в таких условиях было бы для него и без того жалким, чтобы он уходил, словно для того, чтобы насладиться роскошным столом коммодора. Свежие продукты на «Гиперионе» давно закончились, и рождественский ужин для нижней палубы представлял собой странную смесь из горячего говяжьего фарша, щедро сдобренного ромом, и сомнительного на вкус даффа, который, по уверению Гилпина, одноглазого и зловещего вида повара, Болито «зажжёт их сердца».

Но Болито знал, что визит на флагман был не просто поводом для веселья. С первыми лучами солнца появился шлюп, который, воспользовавшись лёгким ветром, бросился на медленно движущиеся двухпалубники, словно терьер на трёх тяжёлых быков. Это был не один из шлюпов Пелхэм-Мартина, а из главной эскадры Лорьяна, и к тому времени, как Болито накинул фрак и отозвал баржу, он увидел, что шлюп уже стоит рядом с флагманом.

Прибыв на борт «Неукротимого», он обнаружил Пелхэма-Мартина в очень веселом расположении духа. В большой каюте Уинстенли был совершенно бесстрастным, а капитан Фицморис с «Гермеса» выглядел откровенно расстроенным.

Новости из Лорьяна были тревожными. Вице-адмирал Кавендиш отправил два фрегата патрулировать прибрежную зону, чтобы проверить любые признаки изменений или движения среди массы судов, стоящих на якоре в порту. Это была обычная задача, к которой оба капитана фрегатов хорошо привыкли. Но когда они приближались к берегу, их мачтовые наблюдатели сообщили шокирующую новость: вместо того, чтобы стоять в обычном режиме, как прежде, французские линейные корабли пересекли реи, и, судя по всему, их число уменьшилось. Значит, некоторым удалось прорвать блокаду.

Командир шлюпа не собирался ничего добавлять к этой новости, пока Пелхэм-Мартин не настоял на том, чтобы он выпил немного бренди. Молодой офицер, наконец, развязав язык, поведал коммодору, что, вдобавок ко всему, оба фрегата едва не были уничтожены четырьмя французскими кораблями, которые, по-видимому, выскочили из Беллли и едва не застали двух разведчиков на подветренном берегу.

Глаза Пелхэма-Мартина блестели от слёз, когда он рассмеялся: «Видишь, Болито! Я же говорил тебе, что так и будет! Эти случайные действия не помогут в блокаде. Всё, что нам нужно, – это терпение и демонстрация силы».

Болито тихо спросил: «Шлюп привез какие-нибудь новые приказы, сэр?»

Пелхэм-Мартин всё ещё посмеивался. Казалось, он был бы невероятно рад, если бы флот одержал крупную победу, а не позволил бы его старому врагу подготовиться к выходу в море незамеченным.

Он произнёс сквозь смешки: «Сэр Мэнли Кавендиш требует полный отчёт о французских военных кораблях в этом районе, об их состоянии боеготовности и так далее». Его слова прозвучали так несерьёзно, что Болито на мгновение подумал, будто он что-то упустил. Но мрачное лицо Фицмориса говорило ему об обратном.

Пелхэм-Мартин положил руку на рукав Болито. «Не волнуйтесь, мы отправим отчёт вовремя». Он склонил маленькую голову на плечо и мягко улыбнулся. «Завтра, Болито, можешь подойти к берегу и связаться с Итуриэлем. Как тебе это подходит, а?»

Коммодор устроил роскошный обед для трёх капитанов в своей каюте, предварительно написав краткое письмо, которое шлюп должен был доставить вице-адмиралу Кавендишу. Его явно мучил соблазн добавить что-то вроде саркастического соболезнования, но даже он понимал, что подобные слова будут восприняты как нечто само собой разумеющееся – как открытая насмешка над несчастьем Кавендиша.

Во время всего ужина Болито беспокоился и злился из-за задержки. У эстуария Жиронды могли оказаться несколько кораблей, и снова появилась возможность предпринять против них какие-то действия. Если же не нашлось ничего ценного, он мог бы воспользоваться своей краткой свободой от уз Пелхэм-Мартина, чтобы прочесать побережье дальше в поисках информации, если под рукой не окажется ничего более ценного.

Пелхэм-Мартин, очевидно, имел хорошие связи, подумал он. За едой он перечислял имена и титулы знакомых, перечислял дела при дворе и в парламенте, и даже если эти имена были правдивы хотя бы наполовину, Болито неудивительно, что ему удалось пережить враждебность своего адмирала.

Он обладал раздражающей способностью упрощать или игнорировать любую опасность, исходившую от приближающихся французских кораблей, но в то же время в нём было что-то почти симпатичное. Он оплатил доставку свежих фруктов из Виго из собственных средств, чтобы хватило на каждого человека на борту трёх кораблей, находившихся под его непосредственным командованием.

Пока Болито чистил апельсин и слушал, как Фицморис подробно рассказывал последние моменты победы Хоу 1 июня, он думал о Фалмуте и задавался вопросом: