Раздался глухой хлопок, и через несколько секунд тонкий водяной смерч лениво поднялся по левому борту. Болито наблюдал, как коричневый дым, уносимый ветром от полубака трёхпалубного судна, тянулся к нему.

Он представил себе, как Лекиллер и его капитан наблюдают за их медленным приближением, и почувствовал, как его дыхание становится более ровным, даже расслабленным. Последнее затишье перед началом безумия. Момент, когда больше не осталось места для догадок и сожалений.

Еще один шар пробил белые гребни волн и отскочил к горизонту.

Он обнаружил, что улыбается, его кожа натянута, как маска. Тебе придётся подойти ближе, друг мой. Гораздо ближе.

Затем он вытащил свой меч и положил его плашмя на ограждение шканца.

Ожидание закончилось. Время пришло.

19. ПОСЛЕДНИЕ ОБЪЯТИЯ

Болито повернулся спиной к приближающимся кораблям и поднял подзорную трубу, чтобы рассмотреть «Спартанца». С небольшим шлюпом, шедшим прямо за ним, судно ныряло сквозь крутые волны примерно в миле от наветренной стороны. Он мельком увидел элегантную фигуру Фаркуара, лицо которого было обращено к нему, а затем снова опустил подзорную трубу.

«Подайте сигнал Спартанцу и Дэшеру». Он видел, как дрожат руки Карлиона, когда тот берёт в руки грифельную доску и карандаш. «Атакуйте и наносите удары по тылам противника».

Внезапность подтверждения Фаркуара и мгновенная активность на палубе и реях фрегата дали ему понять, какое облегчение вызвал его сигнал. В отличие от двухпалубников, Фаркуару не нужно было ждать, пока его будут обстреливать ударом за ударом. Когда его паруса наполнились ветром, а на брам-реях раздулось больше парусов, Болито понял, что выложится на полную. В любое другое время было бы чистым безумием отправлять такие хрупкие корабли в бой, но, как заметил Фаркуар, у противника не осталось фрегатов, и ложные атаки вокруг французского арьергарда могли помочь на время отвлечь внимание.

Инч прошептал: «И Дашер тоже, сэр?»

Болито взглянул на него. «Сегодня зрителей быть не может».

Раздался спорадический грохот пушек, и он увидел, как верхняя батарея «Торнада» загорелась длинной рябью оранжевых языков. Но «Спартанец» уже прошёл мимо и впереди левого борта «Гипериона», его флаг развевался на гафеле, когда он расправил паруса и направился к противоположному концу французской линии. Некоторые ядра прорвали воду, подняв ещё больше брызг, но «Спартанец» был сложной мишенью, и было очевидно, что этот внезапный маневр был совершенно неожиданным.

На реях «Торнада» взмыли флаги, и два задних двухпалубных судна начали медленно отходить от линии, хлопая марселями, когда они медленно и тяжело поворачивали навстречу приближающемуся фрегату.

Болито натянуто улыбнулся. Корабль с сокровищами значил для Лекиллера больше всего на свете. Без неё, без её груза людей и богатств эта битва была бы бессмысленной ни для него, ни для его страны.

Некоторые из других кораблей теперь вели огонь, звуки смешивались и раздражали, когда их артиллеристы пытались отразить два окутанных брызгами судна, прежде чем они смогли бы проплыть мимо.

Болито затаил дыхание, когда шлюп яростно качало, его низкий корпус был полностью охвачен вздымающимися столбами воды. Но он продолжал идти, его движитель и грот-марсель были пробиты в десятке мест. Один такой снаряд французской линии разнес бы его хрупкие шпангоуты вдребезги, и его командиру не нужно было никаких подбадриваний, чтобы поставить паруса побольше и прибавил скорость.

Болито отвернулся и пристально посмотрел на головной корабль противника. Теперь они были почти нос к носу, трёхпалубный корабль находился меньше чем в полукабелевом от него и чуть правее.

Инч пробормотал: «Похоже, у нас есть анемометр».

«И ветер всё ещё свежий, мистер Инч». Болито поднял взгляд, когда с высокого бака «Торнада» раздался ещё один выстрел, и ядро пробило бизань-марсель прямо над головой. «Но дым от наших бортовых залпов будет лучшей защитой, чем манёвренность».

Он нажал ладонью на плоский клинок меча. «Ждите на главной палубе!» Он видел, как артиллеристы присели на корточки, их лица были напряжены от напряжения, когда они всматривались в открытые иллюминаторы, их руки, словно когти, вцепились в тали и трамбовки, словно они больше никогда не сдвинутся с места. Он слышал, как передают эту команду снизу, и старался не думать о нижней батарее, об аде, который там скоро наступит, и о племяннике, который там, внизу, переживает этот кошмар наяву.

Реи трёхпалубного судна едва заметно сдвинулись, и он увидел, как оно ушло. Капитан «Леквиллера» намеревался пройти точно параллельно линии англичан и не потерять ни одного мяча.

Болито наблюдал за приближающимся гигантом, его тройной ряд орудий тускло блестел на свету, нижняя батарея состояла из массивных тридцатидвухфунтовых пушек.

Он очень медленно поднял левую руку и почти почувствовал, как Госсетт напрягся позади него. Он заставил себя подождать, пока реи «Торнада» снова не опустились, а затем крикнул: «Руль на левый борт!» Он услышал отчаянный скрип спиц и увидел, как бушприт начал медленно поворачиваться, пока не оказался направленным прямо на носовую фигуру противника. «Спокойно!» Он ударил по фальшборту, его голос был хриплым, но сдержанным. «Теперь, мистер Госсетт! Верните на курс!» Штурвал снова заскрипел, и на главной палубе он увидел смутные следы людей, бросившихся на брасы, а над головой реи скрипели и скрежетали в знак протеста. Он подбежал к сеткам и взглянул на французский флагман. Он отворачивался, его капитан на мгновение потерял самообладание от того, что, должно быть, выглядело как лобовое столкновение.

Он крикнул: «Бортовой залп!»

Степкин выронил меч, голос его дрогнул от напряжения.

"Огонь!"

Все орудия метнулись внутрь, и грохот взрывов, казалось, вонзался в мозг Болито с силой мушкетной пули. Он смотрел, как рассеивается густой дым, и слышал раскалывающийся грохот бортового залпа, поражающего цель.

Дым резко поднялся, словно подхваченный каким-то посторонним ветром, и загорелся алым и оранжевым, в то время как вокруг и над квартердеком «Гипериона» воздух ожил от скрежета металла, когда артиллеристы «Торнада» пришли в себя и открыли ответный огонь.

Болито пошатнулся и схватился за поручень, чтобы не упасть, когда ядро пронзило фальшборт и врезалось в девятифунтовое орудие на противоположном борту. Он услышал крики и вопли, а затем ещё больше криков, когда очередная очередь из пушек прошила корпус от носа до кормы.

Над клубящимся туманом он увидел мачты француза, пятнистые вспышки невидимых стрелков на его марсах и ждал, считая секунды, пока второй залп «Гипериона» разнес дым в стороны и сотряс палубу под ним, словно она налетела на риф.

Он крикнул: «Живее, мистер Рот!» Остальные его слова потонули в рваных девятифунтовых орудиях квартердека, тянувшихся к борту на своих талях, а их оглушительный лай добавлял шума и смятения к окружавшему его шуму.

Мушкетные пули с грохотом врезались в настил палубы, и он увидел, как морской пехотинец, шатаясь и кружась, словно пьяный, прижимая руки к животу и закрыв глаза, добрался до поручня и головой вперед упал в сетку внизу.

Но стеньги «Торнада» уже проходили по правому борту, и когда нижняя батарея «Гипериона» снова открыла огонь, он увидел, как ядра врезаются в высокий борт трехпалубного корабля, а осколки и разорванные ванты поднимаются над дымящимися орудийными портами в безумных муках.

И вот появился второй корабль — двухпалубный, с носовой фигурой в виде римского воина, ее погонное орудие вслепую стреляло сквозь пороховой дым, пока она пыталась удержать позицию на своем флагмане.

Болито сложил руки рупором: «Стреляйте, как хотите, мистер Степкин!» Он увидел лейтенанта, присевшего у главного орудия и положившего руку на плечо капитана.

С кормы раздавался более сильный огонь, и Болито знал, что «Гермес» атакует флагман, но когда он выглянул за сети, то не увидел ничего, кроме стеньг, все остальное было скрыто в густой завесе дыма.

"Огонь!"

Орудие за орудием батарея главной палубы открыла огонь по второму кораблю, матросы с криками и проклятиями бросались на снасти, их обнаженные тела блестели от пота и были почерневшими от порохового дыма, пока они прочищали дула и забивали следующие заряды.

Болито почувствовал, как корпус задрожал у него под ногами, и поморщился, когда новые ядра ударились о борт корабля, разбрасывая осколки в дым или прорывая порты, врезаясь в людей. Он увидел, как целая пушка упала на бок, а один из членов экипажа, крича и корчась, был прижат к земле. Но его крики потонули в грохоте и грохоте следующего бортового залпа, и Болито забыл о своей агонии, обернувшись и наблюдая, как фок-мачта двухпалубника начала опускаться в дым.

Он схватил Инча за руку так, что тот подпрыгнул, словно получил мушкетную пулю. «Карронады!» Ему не пришлось ничего добавлять, и он увидел, как Инч машет рупором сгорбленным фигурам на баке. Хриплый рёв карронады разогнал дым по главной палубе, и он увидел, как огромное ядро взорвалось прямо под кормой француза. Когда ветер обнажил повреждения, он увидел, что штурвал и рулевые исчезли, а корма выглядела так, будто её сбил оползень.

Изуродованный и на мгновение потерявший управление, корабль начал разворачиваться по ветру, его высокая корма и развевающийся трехцветный флаг возвышались над дымом, словно причудливый утес.

Вторая карронада качнулась назад на скольжении, и Болито услышал ликующие возгласы, когда ядро врезалось в кормовую каюту над её именем, «Като», и горстку стрелков, всё ещё пытавшихся стрелять в полубак «Гипериона», когда тот проплывал мимо. Он представил себе смертоносное опустошение, которое пронесло ядро по переполненной орудийной палубе, усугубляя хаос, уже царивший на её разбитом корме.

Он смутно видел, как с бака махал рукой и жестикулировал морской пехотинец, а когда он подбежал к наветренной стороне, то увидел, как что-то темное и покрытое зелеными водорослями скользнуло мимо левого борта, словно гротескное морское чудовище.

Инч хрипло закричал: «Христос Всемогущий! Разрушитель!»

Болито протиснулся мимо него, когда стеньги и реи третьего корабля высились над туманом битвы. Шлюп, должно быть, получил полный бортовой залп или подошел слишком близко к испанскому кораблю с сокровищами. От него остался лишь перевернутый киль, окруженный лопающимися пузырьками воздуха и обломками.

Он рявкнул: «Готовы, ребята!» Он чувствовал, что улыбается, но в то же время ощущал лишь оцепенение и безжалостную сосредоточенность.

Голос крикнул: «Корабль наветренный!»

Когда дым клубился на траверзе, он увидел другой двухпалубник по левому борту, паруса которого почти отодвинулись, когда он плыл к нему. Это был один из кораблей, выделенных для защиты «Сан-Леандро», и по тому, как оранжевые языки его верхних орудий вырвались из портов, он понял, что предстоит двойной бой.

Он почувствовал, как над головой прогремел залп, и увидел, как сеть подпрыгивает от упавших блоков и длинных такелажей. Человек упал с бизань-марса и тяжело ударился о казённик девятифунтовой лодки. Болито услышал, как хрустнули его рёбра, словно плетёная корзина под ногами, и увидел ужасную агонию на лице человека, когда матросы вытащили его и откатили от орудия.

«Встать у батареи левого борта!» Он охрип от крика, и горло словно пересохло. «Приготовьтесь показать им, ребята!» Он махнул саблей в сторону ожидающих артиллеристов и увидел, как многие из них ухмыляются ему, их зубы, белоснежные, сквозь грязь.

"Огонь!"

Орудия левого борта впервые грянули, с грохотом ударив по носу и боку новоприбывшего корабля. Болито холодно наблюдал, как фок-мачта и грот-брам-стеньга противника прогнулись и присели в клубах дыма, а затем крикнул: «Мистер Степкин! Все свободные к трапу левого борта!» Он увидел Степкина, без шляпы и ошеломлённого, уставившегося на него. «Отразите абордаж!» Он взмахнул шпагой, и французский корабль начал медленно подходить к левому борту.

Третий корабль во вражеской линии теперь находился на траверзе, но отклонился дальше, чем его предшественники. Он словно бы отделился от дыма «Гипериона», а затем, когда серый свет коснулся его носовой фигуры и якоря, дал полный бортовой залп; ударная волна от двухрядного огня разорвала воздух с силой обжигающего ветра.

Болито упал, задыхаясь и отплевываясь, когда палуба вздыбилась и зашаталась под ним. Вокруг него плакали и кричали люди, и он смотрел вверх, как капитан Доусон катается по расколотым доскам, кровь хлестала из его рта.

рот и один глаз гротескно прыгают на щеке.

Когда слух к нему вернулся, он услышал, как морские пехотинцы перекликаются, стреляют и заряжают ружья, а также соперничают со своими товарищами на марсах, пытаясь поразить французских стрелков из мушкетов.

Инч закричал: «Эти ублюдки берут нас на абордаж!»

Болито дотащился до поручня и почувствовал, как корабль накренился, когда другой двухпалубный корабль остановился поперек фальшборта.

Орудия левого борта стреляли почти без перерыва, их ядра врезались в корпус противника на расстоянии нескольких ярдов. Но на носу он видел блеск стали и изредка вспышку пистолетного выстрела, когда абордажники и его люди вступали в схватку.

«Поднимайте морпехов на нос!» Его чуть не сбило с ног, когда мимо него пронеслись фигуры в алых мундирах, их штыки блеснули во вспышках выстрелов, когда проходящий корабль снова выстрелил сквозь дым.

Инч дико закричал: «Бизань-стеньга! Она падает!»

Болито поднял взгляд и толкнул Инча к сеткам, когда с оглушительным треском стеньга вместе со стеньгой и реями проломилась сквозь дым и обрушилась на левый борт. Люди падали и умирали, их кровь растекалась по палубе, образуя огромные полосы, а некоторые всё ещё оставались в ловушке из разорванных снастей, и их крики терялись в грохоте орудий «Гипериона».

Томлин был здесь со своими людьми, с мрачными и сосредоточенными лицами, сверкая топорами, пока они расчищали волочащиеся обломки, не слыша жалких стонов и мольб тех, кто всё ещё был в тисках сломанной стеньги. Когда она рухнула в воду рядом с ними, Томлин взмахнул топором и отступил в сторону, пока его люди начали выбрасывать изуродованные тела за борт, а другие стаскивали протестующих раненых по трапу к главному люку и ужасу мёртвой каюты.