Болито сказал: «Нет, он не может налететь на риф, мистер Паско. Ни сейчас, ни когда-либо ещё, если только мы не столкнёмся с ураганом».

Паско кивнул. «Да, сэр, я ему сейчас же скажу». Затем он спросил: «Не будет ли ничего, если мистер Селби…

Продолжайте инструкцию по секстанту, сэр? Кажется, я медленнее остальных.

Болито серьёзно посмотрел на него. «Не медленнее, мистер Паско. Просто моложе».

Затем он посмотрел на брата. «Если вам это удобно в связи с вашими другими обязанностями, мистер Селби, я разрешаю вам это сделать». Он тихо добавил: «В свете нашего недавнего разговора, полагаю, вы сможете с пользой провести это время?»

Хью кивнул, и его глаза вдруг засияли. «Время будет проведено с пользой, сэр. Даю вам слово».

Когда они ушли, Болито подпер голову руками и невидящим взглядом уставился на карту. Когда-то он жалел брата и осознавал бессмысленность его будущего. Теперь же он чувствовал лишь зависть. Ведь, пусть мальчик и не знал, кто его наставник, Хью мог бы заполучить его и лелеять память и знание того, что его сын будет спасён от позора и станет продолжением жизни, которую он сам отбросил.

Пока у него ничего не было. Он снова почувствовал, как его пальцы коснулись медальона. Только воспоминания, и с годами они тоже станут неуловимыми, как ветер, и не принесут утешения.

Он резко встал и потянулся за шляпой. Здесь было неподходящее место для одиночества. На палубе у него, по крайней мере, был корабль, и для этой миссии он постарается сделать так, чтобы этого хватило.

18. НАКОНЕЦ, СИГНАЛ

Как и предвидел Болито, первое заразительное волнение от выхода в Атлантику вскоре сменилось напряжением и долгими днями изнурительного труда для каждого члена экипажа. Оставив позади попутные пассаты и оказавшись в Конских широтах, они столкнулись с раздражающими и досадными задержками, поскольку в этом бескрайнем, пустынном океане ветры то менялись, то затухали, иногда дважды за одну вахту, и всем матросам приходилось бороться за то, чтобы снова и снова ставить реи, не теряя ни капли энергии.

Однажды ветер окончательно стих, и «Гиперион» тревожно замер на крутой зыби, его паруса хлопали и лениво висели впервые с момента выхода из Сент-Круиса. Большая часть команды корабля была благодарна, хотя в любое другое время они, возможно, проклинали бы капризы ветра и беспомощность, которую ощущали в таких условиях. Но всякая надежда на отдых вскоре рассеялась, когда Болито приказал Инчу снова развернуться и, воспользовавшись затишьем, натянуть паруса в ожидании перемен, которые, как он знал, скоро их постигнут.

Спустя шестнадцать дней после того, как они снялись с якоря, они почувствовали сильный юго-западный ветер и под свинцовым небом повернули на восток, направляясь на последний этап плавания.

Болито знал, что многие моряки проклинали его имя всякий раз, когда крик «Все наверх! Все наверх и зарифить топсли!» снова гнал их измученные тела к вантам и вибрирующим реям. Их мир превратился в мир пронзительного ветра и обильных брызг, где они сцеплялись кулаками и цеплялись за промокший парус высоко над палубой, ободрав ногти и кровоточа, пытаясь удержаться от падения на верную смерть. Но у него не оставалось времени на их внутренние переживания, как и на минуту отдыха.

В любое другое время он, возможно, испытал бы восторг, даже гордость за то, как вели себя старый корабль и его команда. По мере того, как мили утекали под килем, а морская гладь становилась тускло-серой, он понимал, что такому быстрому переходу позавидовали бы многие капитаны. Как всегда, когда бы он ни поднимался на палубу, «Импульсив» всегда оставался далеко позади, его тяжёлые паруса создавали видимость целеустремлённости и мрачной решимости. «Гермеса» не было видно, и Болито однажды поймал себя на мысли, что, возможно, Фицморис всё-таки решил намеренно отступить, предоставив его самому себе. Даже думать так было несправедливо и бессмысленно, но он знал, что причиной тому была его собственная неуверенность, непреодолимая потребность вести корабль как никогда прежде, хотя бы для того, чтобы сдержать отчаяние.

Каждый день он навещал коммодора в его спальной каюте, но даже это теперь казалось малозначащим. Пелхэм-Мартин редко разговаривал с ним и лишь смотрел на него со своей койки, даже не пытаясь скрыть своего удовлетворения пустыми докладами Болито. Однако, несмотря на молчаливую враждебность Пелхэм-Мартина, Болито беспокоил его внешний вид. Он стал меньше есть и в качестве компенсации выпивал много бренди. Казалось, он никому не доверял и даже прогнал Петча угрозами, когда тот попытался смыть пот с лица.

Как ни странно, он послал за сержантом Манро, опытным морским пехотинцем, который до поступления на службу работал трактирным слугой и кое-что знал о нравах начальства. Но Болито подозревал, что коммодор видит в Манро скорее телохранителя от воображаемого врага, чем какого-нибудь лакея.

Голос Пелхэма-Мартина, безусловно, был сильнее, но он больше недели отказывался позволить Траджену осмотреть его, не говоря уже о смене повязок, и Болито неоднократно говорил себе, что он просто притворяется и выжидает, пока не признает свою неудачу.

Он больше не разговаривал с братом, но однажды ночью, когда ветер неожиданно поднялся до настоящего шторма, он видел, как тот взмыл наверх с несколькими матросами, чтобы удержать бизань-стаксель, который лопнул от передней шкаторины до задней шкаторины со звуком рвущегося шёлка, слышным даже сквозь вой моря и такелажа. Паско был с ним, и когда они наконец вернулись на палубу, Болито видел, как они обменялись короткими ухмылками, словно заговорщики, разделяющие нечто сокровенное и особенное.

День за днём Болито держался в стороне от своих офицеров и ограничивал своё общение требованиями службы. Юго-западный ветер не стихал, и пока корабль нырял и шатался по бескрайним просторам пенящихся валов, Болито расхаживал по квартердеку, не обращая внимания или не подозревая о своей промокшей одежде, пока наконец Олдэй не уговорил его пройти на корму, чтобы поесть тёплого супа и немного отдохнуть. Всё было сыро, и под палубой за закрытыми иллюминаторами вахтенные матросы жались друг к другу в своих переполненных столовых, мечтая о конце плавания, спали или ждали следующего скудного приёма пищи. Коки мало что могли предложить, и в их безумно колеблющемся мире, среди разбросанных горшков и открытых бочек с солониной или говядиной, было трудно представить, что ещё они могли предложить без какого-то чуда.

В полдень двадцать седьмого дня Болито стоял у палубного ограждения и наблюдал, как Инч и Госсетт усердно работают со своими секстантами. Небо над головой немного прояснилось, и облака рассеялись длинными, рваными полосами, между которыми водянистый солнечный свет создавал иллюзию тепла.

Госсетт медленно произнес: «Я бы никогда в это не поверил, сэр!»

Болито передал свой секстант Каньону и коснулся рукой изношенного поручня. Двадцать семь дней. На три дня меньше, чем недостижимая цель, которую он поставил в Сент-Круисе.

Инч подошел к нему и тихо спросил: «Что теперь, сэр?»

«Спартанец», должно быть, патрулировал уже несколько дней, мистер Инч». Болито посмотрел на размытый горизонт. Казалось, он блестел, как оружейный металл, но не было четкой границы между небом и морем. «Мы продолжим идти этим курсом до наступления темноты. Возможно, к тому времени мы получим какие-нибудь новости от капитана Фаркуара».

Но никаких новостей не поступало, и не было видно ни одного паруса, который мог бы нарушить бесконечное однообразие бьющихся валов. С наступлением темноты они развернулись и под зарифленными марселями едва не шли навстречу ветру. На следующий день, как и на следующий, ничего не произошло, и по мере того, как сменялись впередсмотрящие на мачтах, а рутина дня тянулась, тянуясь минутами и часами, Болито понимал, что, как и он сам, на борту мало кто ещё сохранял надежду.

Страсти накалились, и то тут, то там в тесном мире корабля старые конфликты перерастали в открытое насилие. Троих высекли плетьми, а надёжного и дисциплинированного помощника боцмана заковали в кандалы за отказ вылезти из гамака во время ночных вахт. Разумной причины для его поведения не было, оно просто казалось частью общей картины горького разочарования и фрустрации.

Через пять дней после достижения предполагаемого места встречи дозорные заметили «Спартан», крадущийся с юго-востока. На несколько мгновений вернулось прежнее волнение: матросы забрались на ванты и снасти, чтобы наблюдать, как он разворачивается и уходит под подветренную сторону «Гипериона».

Мичман Каньон опустил подзорную трубу и посмотрел на Болито. «Ничего не сообщаю, сэр». Он опустил взгляд, словно чувствовал себя отчасти виноватым. «Спартанец просит инструкций, сэр».

Болито знал, что Инч и остальные наблюдают за ним, хотя, когда он повернул голову, они тут же оказались поглощены чем угодно, только не им.

Он медленно ответил: «Дайте сигнал Спартанцу занять позицию к ветру вместе с Дэшером».

Он видел, как фрегат удалялся, его реи разворачивались, когда Фаркуар позволил ветру унести их прочь. «Спартанец» был покрыт солью, и наверху, на его такелаже, виднелись несколько фигур, которые сращивали и чинили повреждения, вызванные тряской. Каково это было на борту шлюпа, Болито не мог себе представить. Но Дэшер не отставал от них, преодолевал штормовую погоду и штиль, его марсели всегда были видны, приветствуя каждое утреннее дежурство.

Болито сказал: «Я иду на корму, мистер Инч».

Лейтенант перешёл на наветренную сторону и нерешительно спросил: «Вы примете коммодора, сэр?» Он увидел взгляд Болито и добавил: «Ещё есть время, сэр. Мы все можем переждать, если вы дадите команду».

Болито улыбнулся. «Нет смысла продолжать причинять мне это страдание сейчас». Он серьёзно посмотрел на него. «Но всё равно спасибо. В последнее время вам пришлось нелегко».

Уходя, он услышал, как Инч сказал: «Черт возьми, этих лягушек!»

Он остановился у спальной каюты и распахнул дверь. Пелхэм-Мартин несколько секунд молча наблюдал за ним. Затем он спросил: «Ну что? Теперь ты сдаёшься?»

Болито крепко сжал шляпу под мышкой. «Ничего не видно, сэр. Встреча задерживается».

Глаза Пелхэм-Мартина слабо заблестели. «Принесите мне мой блокнот». Он смотрел на Болито, стоявшего у бюро на переборке. «С этой минуты я освобождаю вас от командования. Вы не подчинились моему приказу, вы воспользовались моей раной, и я напишу об этом рапорт».

Болито положил подушку на койку и смотрел на него без эмоций. Конечности у него были лёгкими, словно под действием наркотиков, и он не чувствовал никакой причастности к происходящему.

Коммодор рявкнул: «Приведите свидетеля!»

В этот момент в дверях появился Инч и с любопытством уставился на них.

Он сказал: «Мачтовик только что заметил «Гермес», сэр».

Пелхэм-Мартин барахтался под простыней. «Хорошо. Теперь вся эскадрилья сможет вернуться в Англию». Он перевёл взгляд на Инча. «Вы будете свидетелем этого документа. Если будете вести себя хорошо, я постараюсь сохранить вам офицерский чин в военном трибунале».

Инч хрипло произнес: «Сэр, нет ничего, с чем бы я не согласился…»

Болито резко прервал его: «Просто ознакомьтесь с документом, мистер Инч, и не будьте дураком!»

«Именно так!» Пелхэм-Мартин, казалось, запутался в простыне. Он крикнул: «Манро! Иди сюда немедленно!»

Сержант морской пехоты вошел в каюту и встал возле койки.

«Подними меня, черт возьми!»

Когда морской пехотинец взял его за плечо, Пелхэм-Мартин издал ужасный вопль, так что тот снова упал на подушку.

Болито рявкнул: «Отойдите!» Он стянул простыню и уставился на плечо мужчины под повязкой. «Немедленно вызовите хирурга». Его охватило тошнота и ужас. Плечо коммодора и видимая часть плеча горели жёлтым, как спелая дыня, а когда он коснулся кожи рукой, почувствовал, что она горит.

Пелхэм-Мартин взглянул на него. «Что такое? Ради бога, куда ты так уставился?»

Инч пробормотал: «Боже мой!»

«Рана была отравлена, сэр».

«Ты лжёшь!» — Коммодор попытался подняться, но упал, захрипев от боли. «Ты говоришь это только для того, чтобы спасти себя».

Труджен оттолкнул Инча и молча уставился на пожелтевшую кожу. Затем он без всякого выражения произнёс: «Должно быть, сэр». Он посмотрел на Болито с сомнением в глазах. «Даже в этом случае я не уверен…»

Пелхэм-Мартин дико закричал: «Вы не тронете меня! Я приказываю вам держаться подальше!»

«Бесполезно, сэр», — Болито печально посмотрел на него. «Вы, возможно, думали, что такая маленькая заноза не причинит вам серьёзного вреда. Вероятно, это какая-то инфекция от дерева», — его взгляд упал на пустой графин. «Или ваша кровь могла быть заражена». Он отвёл взгляд, не в силах видеть растущий ужас мужчины.

Дурак. Бедный, напуганный дурак. Чтобы избежать решения, всего лишь одного решения, он позволил этому ужасному событию случиться с собой.

Он вдруг подумал о кораблях и всех людях, которые от него зависели, и отрезав: «Другого пути нет, сэр». Он кивнул Траджену. «Даю своё согласие».

Пелхэм-Мартин закричал: «Я приказываю вам!» Он корчился на койке, пот ручьями струился по его груди, когда он смотрел на Инча. «Я отстранял капитана Болито от командования!»

На корме послышался топот ног, а затем раздался приглушённый лик. Они переглянулись, а затем повернулись к двери, когда в каюту ворвался Мидшипмен Каньон.

«Сэр!» — он сдержал голос, увидев раненого коммодора. «Гермес подаёт сигнал!» — он повозился со своей потрёпанной книгой. «Странный парус на северо-запад!»

Болито уставился на него. «Спасибо, мистер Каньон. А теперь по флажкам!» Он резко бросил Инчу: «Я сейчас же поднимусь на палубу». Затем он улыбнулся. «И спасибо за вашу преданность».

Он повернулся и посмотрел на коммодора. «Должно быть, это эскадрилья Лекуильера, сэр. Буду держать вас в курсе, как только смогу». Он направился к двери, когда Траджен жестом пригласил своих товарищей войти.