По воле ветра и волн «Теламон» уже опускался за правую корму француза, и хотя вдоль его борта кое-где еще стреляли орудия, судно было повреждено почти до неузнаваемости.

«Болито» не нуждался в подзорной трубе, чтобы видеть, как качаются реи противника, и пока он пробирался мимо разбитых носов «Теламона», люди уже были наверху, когда в последнем отчаянии его курс изменился по ветру, так что он накренился еще больше, обнажив свою медь в тусклом солнечном свете.

Это должно было произойти сейчас или никогда.

Болито крикнул: «Направо, штурвал!»

«Гиперион», словно пьяный, начал разворачиваться, каждый рангоут и ванты хлопали и скрипели в знак протеста. Снизу доносились приглушенные крики, и он догадался, что сила поворота захлёстывает море через нижние иллюминаторы.

Круг за кругом, круг за кругом, пока оба корабля не оказались почти на одном уровне, разделяя их всего двумя кабельтовыми. Это был сложный путь, но, поскольку каждый парус удерживал корабль на плаву, словно крепость, другого шанса не представится.

«Стреляй сколько хочешь!»

Он вцепился в леер и наблюдал, как корабль яростно трясёт, контролируя бортовой залп. Французский двухпалубник уже отходил, но, когда море оживилось, взметнулись брызги, металлическая масса «Гипериона» с грохотом обрушилась на его корму и квартердек.

Её реи снова разворачивались, и Болито понял, что её капитан наконец-то осознал своё затруднительное положение. Ему следовало остаться и сражаться с преследующим «Гиперионом». Тогда всегда оставался шанс повредить, а то и уничтожить корабль. Но теперь, когда он откатывался назад, Болито почти ощущал муки внутри корпуса, когда море исследовало пробоины, оставленные этим единственным сокрушительным залпом. Наклонившись под давлением парусов, корабль обнажил целую полосу трюма, в котором множество двадцатичетырёхфунтовых ядер нижней батареи, должно быть, проложили путь разрушений, с которыми насосы не справились бы в таких условиях.

Он услышал лай Степкина: «Беги! Стреляй как хочешь!»

Артиллеристы с диким воодушевлением ликовали, давая ещё один двойной залп по бьющемуся кораблю, который находился прямо перед ними. Француз пытался стрелять в ответ, но суматоха и густой дым от пушек «Гипериона» были настолько велики, что лишь несколько пуль пролетали близко. Большинство из них свистели над головой, а на корме морпехи кричали и ликовали, не имея возможности стрелять из своих мушкетов на таком расстоянии.

Тем не менее, расстояние между кораблями сокращалось, и теперь расстояние между ними составляло менее двухсот ярдов. Паруса противника были изрешечены пробоинами, а такелаж над заваленной палубой свисал, словно оборванный плющ, когда корабль увял под очередной яростный бортовой залп.

Инч крикнул: «Смотрите, сэр! Она прекращает бой!»

Болито покачал головой. «Наверное, мы сломали рулевое управление». Он холодно наблюдал, как вражеский корабль начал медленно двигаться по ветру, и его движения с каждой мучительной минутой становились всё более вялыми и хаотичными.

Госсетт воскликнул: «Ей конец!» Несколько человек повернулись к нему, а он безжизненно добавил: «Риф! Она ни за что не успеет оторваться!»

Болито кивнул. Длинная линия белых бурунов, тянувшаяся от мыса, накрывала пострадавшее судно, и спасти его могло только чудо.

Артиллеристы на шканцах начали кричать «Да здравствуют!» вместе с ликующими морскими пехотинцами, хотя и не имели возможности стрелять.

Болито перешёл на противоположный борт и несколько мгновений смотрел на «Теламон». Одинокий и израненный, он тоже подвергался серьёзной опасности выброситься на берег. И всё же в эти несколько мгновений он не мог пошевелиться, наблюдая за её бедственным положением и полным разрушением, которое она претерпела. Лишённый мачты, если не считать обломка главного корабля, с разбитым в бесчисленных местах бортом, он был почти полностью развален. Другие корабли такого размера, возможно, выдержали бы это испытание и выжили, чтобы снова сражаться. Но его старые балки были сварены воедино временем и погодой, так что вместо того, чтобы ломать отдельные доски и балки, целые участки корпуса зияли зияющей дырой в море, а из шпигатов кровь стекала в обломки у борта, как свидетельство её жертвы.

Он сказал: «Передайте мистеру Томлину, чтобы он разложил буксировочный трос. Закрепите орудия и отправьте всех свободных людей на корму».

Некоторые из артиллеристов на главной палубе поднялись по трапам, впервые осознав, чего стоила их собственная победа голландскому кораблю и его команде.

Затем он обернулся, и Пелхэм-Мартин прохрипел: «Француз не спустил флаг!» Глаза его странно блестели. «Он ещё может исправить повреждения!»

Болито уставился на него. «А Теламон?»

Пелхэм-Мартин яростно жестикулировал рукой. «Сигнал Гермесу взять его на буксир!» Его взгляд всё ещё был прикован к дрейфующему двухпалубнику. «Я хочу, чтобы этот корабль потопили!»

Болито посмотрел на Госсетта. «Ложись пройти риф». Обращаясь к Инчу, он тем же бесстрастным тоном продолжил: «Один бортовой залп, когда пройдём. Второго шанса не будет, как только мы пройдём риф».

Он снова подошёл к коммодору. «Сейчас они сядут на мель, сэр». Он понимал, что это бесполезно, ещё когда говорил. В выражении лица Пелхэм-Мартина было что-то дикое, какое-то нечеловеческое рвение, вызывавшее у него отвращение.

«Делай, как я приказываю!» Пелхэм-Мартин вцепился в сети, когда корабль слегка накренился, а Госсетт сказал: «Курс на юго-запад, сэр!»

Далеко за кормой Болито слышал ликующие возгласы на борту «Гермеса», а взглянув поверх сетей, увидел фигуры, стоящие на трапах «Теламона», махающие руками и подбадривающие их. Кто-то прибил новый флаг к сломанной мачте, и среди всего этого разрушения и ужаса он казался далёким и странно печальным.

Но на борту «Гипериона» больше никто не кричал. Даже морские пехотинцы молча смотрели, как корабль приближается к танцующим бурунам вдоль рифа. То тут, то там Болито видел чёрные зубья острых скал и молился, чтобы французы спустили флаг, пока не стало слишком поздно. На риф обрушивалось сильное волнение, и выжившим было бы трудно добраться до берега даже без этого последнего удара.

Но флаг все еще висел над кормой, и хотя корпус был низко в воде, он мог видеть людей у орудий и несколько фигур, стоящих на квартердеке, как и прежде.

«Приготовьтесь!» — резкий голос Степкина нарушил тишину.

Болито сжал кулаки. Страйк, будь ты проклят, Страйкель. Даже когда он уговаривал другого капитана сделать последний жест сдачи, он знал, что в подобной ситуации он бы поступил так же.

Противник теперь дрейфовал почти вертикально, так что он видел огромные шрамы на корме, тянущийся такелаж над его позолоченным именем «Le Fortune». Ему показалось, что офицер взмахнул мечом в сторону «Гипериона», когда тот проходил мимо, а затем с двойным рёвом противник дал последние залпы из двух кормовых пушек под разбитыми окнами каюты.

Болито ощутил содрогание от удара ядра о фальшборт квартердека и услышал шипение пролетающих мимо него деревянных щепок, но все это было потеряно, когда «Гиперион» тяжело откатился назад под тяжестью собственного бортового залпа.

Когда дым клубился высоко над головой, он увидел, как рухнула грот-мачта противника. Но она не исчезла в море рядом, потому что в тот же самый момент корабль содрогнулся и сильно ударился о рифы. Сквозь вой ветра все услышали скрежет сокрушающихся балок и мгновенный хлынувший поток воды через днище. Этот последний залп, должно быть, убил или ранил большую часть матросов на главной палубе, потому что с порванными парусами, всё ещё толкавшими его на траверзе, корабль снова поднялся и снова накренился через рифы, его фок-мачта упала среди беспомощно толпившихся людей, которые беспомощно толпились на баке.

Болито, испытывая тошноту, отвернулся. Он слышал, как другое судно разрывается на части, и представлял себе панику и катастрофу под палубой: огромные орудия вырывались из снастей и разбивались о борта, а застрявшие моряки барахтались в бурлящей воде, тщетно пытаясь спастись.

Но «Триколор» наконец исчез. Не сбит, а уничтожен яростью орудийного огня «Гипериона».

Он медленно повернулся. «Приказы, сэр?»

Затем он увидел, как Пелхэм-Мартин покачнулся и начал сползать на палубу. Его пальто развевалось на ветру, а из-под подмышки, быстро растекаясь по белому жилету, струилась яркая кровь.

Болито крикнул: «Руку сюда! Мистер Каньон, вызовите хирурга!» Затем он опустился на одно колено и обнял коммодора за плечи. «Полегче, сэр!»

Пелхэм-Мартин, казалось, не мог говорить, и выражение его лица выражало скорее изумление, чем какую-либо боль.

«Отведите коммодора в его каюту». Болито отступил в сторону, когда хирург Траджен в сопровождении своих товарищей поспешил на шканцы.

Пелхэм-Мартин ахнул: «О, Боже! Береги себя, черт тебя побери!»

Инч спросил: «Это плохо, сэр?»

Болито подошёл к фальшборту и посмотрел на рваный шрам над ближайшим орудийным портом. Ядро, вероятно, девятифунтовое, снесло обшивку, словно удар топора. Артиллеристы у этого порта наблюдали за другим кораблём. Иначе они бы прикрыли Пелхэм-Мартина.

Наконец он ответил: «Как вы знаете, самые тяжелые раны наносят деревянные занозы. Я удивлен, что он не почувствовал их сильнее».

Затем он перешёл к поручню и выглянул за правый борт, наблюдая, как вражеский двухпалубник тяжело оседает на рифе. По углу палубы юта он догадался, что судно уже сломало позвоночник. Странно было осознавать, что если бы не настойчивость Пейхэм-Мартина в последней атаке, он бы остался невредим.

Инч сказал: «Гермес тянет за собой Теламона, сэр».

Госсетт прошёл по палубе и с удивлением коснулся изрешечённой деревянной поверхности. «Интересно, что заставило „Лягушек“ сжечь последнюю партию?»

Болито почувствовал, как его охватывает усталость. «А ты бы так не поступил?» Он снова повернулся к Инчу. «Спартанка в безопасности?»

«Да, сэр», — Инч обеспокоенно посмотрел на него. «Она сейчас передаёт буксир своей абордажной команде».

«Хорошо. Поднимите паруса и уберите их. Затем подайте сигнал «Гермесу» и «Спартанцу». Он нахмурился, стараясь не вспоминать звуки гибнущего на рифе корабля, бессмысленность последних жестов. «Мы возвращаемся в Сент-Круис. Поднимите все паруса по погоде и доложите, когда будете готовы продолжить путь».

Он оглянулся, когда Траджен подошёл к корме, вытирая руки. «Ну и что?»

Хирург был угрюмым, молчаливым человеком, который никогда не бросался словами на ветер. «Осколок, это точно, сэр. Пронзил бок под правой подмышкой. Очень глубоко, я бы сказал».

«Можешь ли ты это убрать?»

«Если бы он был простым матросом, я бы не колебался, сэр», — он пожал плечами. «Но коммодор, похоже, не хочет, чтобы я к нему прикасался».

«Оставайтесь с ним, пока я не смогу подняться на корму». Траджен, собираясь уходить, холодно добавил: «И если я замечу, что вы обращаетесь с простым матросом менее бережно, чем с одним из моих офицеров, уверяю вас, это будет для вас последний раз!»

Инч колебался, пока хирург не ушёл. «Нам обязательно возвращаться в Сент-Круис, сэр?»

«Теламон» никогда не выживет без посторонней помощи». Он вспомнил ликование, разрушения и беззаветную храбрость голландских моряков. «Де Рюйтер гордился бы ими», — тихо добавил он. «И я не оставлю их сейчас!»

Он подошёл к поручню квартердека и прислонился к нему, чувствуя, как корабль содрогается всем его телом, словно они были связаны воедино. Внизу матросы перебирали орудия и оттирали с палубы пороховые пятна, переговариваясь и перекликаясь, вероятно, не подозревая о ранении своего коммодора. Иронию ситуации было ещё труднее понять, ведь он был их единственной жертвой.

Инч наблюдал, как марсовые спускаются по бакштагам, и сказал: «Это значит, что теперь вы будете командовать эскадрой, сэр».

Болито улыбнулся: «Пока этот кулон летает, мистер Инч, не буду».

Он вдруг подумал обо всех тех, кто погиб или был искалечен на всю жизнь с тех пор, как корабль отплыл из Плимутского залива. «Сомневаюсь, что коммодор надолго затонет. Как только мы окажемся в более безопасных водах, мистеру Траджену будет легче извлечь осколок».

Каньон сказал: «Сигнал от Гермеса, сэр. Оба буксира закреплены и готовы к продолжению».

«Принято». Болито посмотрел на Инча. «Можете покидать корабль. Займите позицию с наветренной стороны от остальных. Мы сможем лучше за ними следить». Он взглянул на паруса. «Я сообщу коммодору».

Он обнаружил Пелхэма-Мартина, лежащего на койке. Его тело было надежно укрыто и защищено от резких движений корабля, а грудь и плечи были обмотаны большим куском бинта. Глаза были закрыты, а в слабом солнечном свете, проникавшем через световой люк, кожа казалась восковой.

Труджен пересёк каюту и мрачно произнёс: «Я ещё раз осмотрел рану, сэр». Он поёжился под взглядом Болито. «Дело в том, что там так много жира, что трудно определить глубину и размер осколка».

Болито взглянул на лицо коммодора. «Понятно. Хорошо, подожди снаружи». Когда дверь закрылась, он наклонился над койкой и сразу почувствовал резкий запах бренди. На одной из подушек стоял полупустой графин.

«Сэр?» Он услышал далёкие крики и грохочущий скрип рулевого механизма и понял, что Инч уже поворачивает корабль, как ему было приказано. Путь обратно в Сент-Круис будет медленным, и даже если встреча с противником маловероятна, нужно быть готовым в любой момент защитить своих потрёпанных подопечных. Он произнёс ещё настойчивее: «Мы идём на Сент-Круис, сэр. Есть ли у вас дальнейшие распоряжения?»

Пелхэм-Мартин открыл глаза и несколько секунд смотрел на него остекленевшим взглядом. Затем он слабо пробормотал: «Леквиллера там не было! Он снова выскользнул из наших рук!» Голова его запрокинулась, и он уставился на графин. «Мне нужно отдохнуть. Я не хочу больше говорить».

Болито встал. «Я бы предложил передать приз де Блоку, когда мы достигнем Сент-Крюиса, сэр. „Теламон“ будет бесполезен, если не считать того, что они смогут спасти. С фрегатом они, по крайней мере, смогут защитить себя».