Он услышал, как лейтенант Рот сказал: «Это, без сомнения, будут плохие новости».

Инч ответил: «Оставь свое мнение при себе!»

Болито видел, как лодка цепляется за главные цепи «Голландца», как небольшой корпус кипел и бился о крутой вал – это были люди, боровшиеся за то, чтобы не дать ей перевернуться. Он заметил горечь в голосе Инча. Тем же тоном, которым тот объяснял задержку Пелахам-Мартина с атакой на Лас-Мерседес. Похоже, коммодор не хотел доверять десантному отряду Болито уничтожение скрытой батареи, даже не желал верить, что они наконец-то пересекут болото. Болито мог понять сомнения Пелахам-Мартина, но столь же хорошо мог представить себе разочарование и гнев, царившие на кораблях в ожидании сообщения со шлюпа «Дэшер» о звуках выстрелов.

Но Болито был уверен в одном. Если бы он просто уничтожил эти орудия, не используя их для стрельбы по стоящим на якоре французским кораблям, Пелхэм-Мартин никогда бы не предпринял эту последнюю, решающую атаку, и он вместе с оставшимися людьми погиб бы. И, как заметил Фицморис перед рейдом, вся ответственность легла бы на плечи Болито в любом донесении, которое в конечном итоге достигло бы Англии.

Он стиснул зубы от нарастающего нетерпения, пока Каньон не крикнул: «Общий сигнал. Всем капитанам немедленно явиться на борт».

Болито дёрнул рукой. «Отзовите баржу». Он оглянулся в поисках Олдэя, но тот уже нес расшитое золотом пальто и шляпу.

Сбросив выцветшее пальто, он увидел, как некоторые моряки наблюдают за происходящим на борту «Теламона», и на мгновение задумался, о чём они думают. Лишь очень немногие из находившихся на борту действительно понимали, где находится корабль или как называется ближайшая земля. Они вообще не имели права голоса в решении дел. Они подчинялись и исполняли свой долг, и некоторые говорили, что этого достаточно. Болито считал иначе, и однажды…

Он поднял взгляд, и Инч доложил: «Баржа к борту, сэр».

Он даже не заметил, как его вытащили за борт. Он слишком устал, слишком напряжён, и это начинало сказываться.

Он кивнул и сбежал по трапу к входному иллюминатору. Под ногами он увидел нижние орудийные порты, залитые водой, а в следующее мгновение, когда корпус резко накренился от баржи, медь на толстом трюме корабля покатилась, блестя на солнце.

Быстрый вдох. Отсчитайте секунды и прыгните. Руки схватили его за плечи и бедра, и, когда он, пошатываясь, добрался до кормы, то увидел, как «Гиперион» уже скользит в сторону, весла баржи кромсают вздымающуюся воду, а Эллдей направил нос к «Теламону».

Едва он успел перевести дух, как пришло время подняться на борт «Голландца» и войти в его богато украшенный входной порт.

Следуя за смуглым лейтенантом к корме, он заметил, как под руководством английского младшего офицера поднимаются новые флаги, и догадался, что кораблям приказано вернуться на прежний курс и занять свои позиции. Значит, предстояло ещё одно совещание.

Он услышал хор криков и увидел, как над трапом покачивалось кресло боцмана. Капитан «Гермеса» Фицрнаурис, похоже, не собирался рисковать и предпочёл унизительную возможность быть поднятым на борт, словно груз, реальному риску утонуть или быть раздавленным о корпус корабля.

В кормовой каюте было совсем темно после слепящих отражений моря, и ему потребовалось несколько секунд, чтобы разглядеть массивную фигуру Пелхэма-Мартина, втиснутого в кресло, ножки которого были крепко привязаны двумя рым-болтами, чтобы кресло и его пассажир не сползли на противоположный борт корабля. Фаркуар стоял у стола, его стройная фигура расслабилась, принимая неудобное положение, в то время как Малдер, капитан «Теламона», стоял у кормовых иллюминаторов, склонив голову, словно прислушиваясь к усилиям своих людей на палубе.

«А, Болито», — коротко кивнул Пелхэм Мартин. «Мы дождёмся Фцмориса, прежде чем начнём».

Болито гадал, что тот почувствует при новой встрече. Отвращение или гнев? Он с удивлением обнаружил, что не чувствует ничего, что можно было бы легко распознать. Он ожидал, что коммодор проявит хоть какое-то удовольствие после уничтожения двух вражеских кораблей. Куинс намекнул, что на повреждённом «Неукротимом» ему предстоит перевезти на Антигуа не только раненых. Блестящий отчёт, который расскажет адмиралу и всей Англии о его победе, а не о кораблях, которым удалось спастись, или о загадке, которая так и осталась неразрешённой.

Вместо этого Пелхэм-Мартин сидел в тени, совершенно неподвижно и молча. Когда его глаза привыкли к полумраку, Болито увидел лицо Фаркуара, напряжённое и усталое, с губами, сжатыми в тонкую линию. Заметив взгляд Болито, он слегка пожал плечами.

Затем вошёл Фицинаурис, и, прежде чем он успел извиниться за опоздание, Пелхэм-Мартин резко сказал: «Капитан Фаркуар только что принёс печальные новости». Он посмотрел на молодого капитана и мрачно добавил: «Лучше повторите своими словами».

Фаркуар покачивался от усталости, но его голос был таким же чётким и бесстрастным, как всегда. «Четыре ночи назад я патрулировал к северо-западу от Тортуги, когда на востоке доложили об орудийной стрельбе. С первыми лучами солнца мы увидели два фрегата, готовых вцепиться друг другу в глотки. Один испанский, а другой – «Тетис», французский, с сорока орудиями». Он знал, что они ловят его слова, но не выказал ни эмоций, ни гордости… «Вскоре я узнал в испанском фрегате тот, что видел в Каракасе, – эскорт для ежегодного корабля с сокровищами. Он был в плохом состоянии и почти без мачт». Он внезапно вздохнул, и звук, исходящий от такого сдержанного горла, был странно человеческим. «Я расставил своих людей по местам и без промедления вступил в бой с «Тетис». Мы сражались почти час, и, хотя я потерял десять человек убитыми, мы, должно быть, потеряли в пять раз больше». Его тон слегка посуровел. «Затем француз прекратил бой, а я попытался спасти остатки другого корабля».

Фицморис спросил: «Вы позволили ему сбежать?»

Фаркуар мрачно посмотрел на него. «Я считал, что разведданные испанца ценнее приза». Он добавил: «Или призовых денег!» Он резко обернулся, когда Болито впервые заговорил, словно ожидая, что кто-то ещё усомнится в его действиях.

Болито сказал: «Хорошая работа». Фаркуару также очень повезло, что он обнаружил противника и вступил с ним в бой, независимо от исхода. Было очевидно, что он находился далеко от своей позиции, и неудивительно, что ни один из ищущих шлюпов не обнаружил его местонахождения.

Он медленно добавил: «Удалось ли вам узнать что-нибудь стоящее?»

Фаркуар снова успокоился. «В живых остался только один офицер. Он рассказал мне, что его фрегат сопровождал корабль с сокровищами «Сан-Леандро», который шесть дней назад вышел из Каракаса, направляясь на Тенерифе. У Тортуги на них напали четыре линейных корабля и фрегат «Тетис». Судя по всему, доны оказали достойное сопротивление, но у них не было никаких шансов. «Сан-Леандро» спустил флаг, и призовая команда поднялась на борт. Испанский фрегат был слишком сильно повреждён, чтобы помешать этому или даже преследовать его, и пока эскадра отплывала с призом, «Тетис» лег в дрейф, чтобы дождаться рассвета и провести coup de gräce. Остальное вы знаете, джентльмены».

Наступившая тишина в большой каюте была гнетущей и напряженной, поскольку каждый из присутствующих обдумывал эту новость самостоятельно.

Затем Фаркуар просто сказал: «Я не смог спасти „Испанца“, даже когда взял его на буксир. Поднялся ветер, и он затонул вместе с большинством тех, кто выжил в битве».

Малдер пересёк каюту и тяжело облокотился на стол. «Что ещё вам удалось узнать у испанского лейтенанта?»

Фаркуар пожал плечами. «Моему хирургу пришлось ампутировать ему правую ногу, и сейчас он в плохом состоянии. Думаю, он гораздо сильнее переживает потерю «Сан-Леандро», чем потерю ноги. Но он сказал кое-что ещё, хотя я ничего не знаю о его ценности. Сразу после захвата корабля с сокровищами он видел, как на его грот-мачте поднимали флаг. Жёлтый флаг с изображением чёрного орла».

Капитан Фицморис, угрюмо смотревший на палубу, резко выпрямился. «Но это же флаг развевался над городом Лас-Мерседес! Мой десант видел его, когда освобождал заключённых из тюрьмы». Он всмотрелся в серьёзное лицо Болито. «Это штандарт тамошнего губернатора!»

Маленькие ручки Пелхэм-Мартина слегка приподнялись с подлокотников кресла, а затем снова опустились, словно безжизненные. Он тяжело произнёс: «В чём смысл всего этого? Очередной обман, ещё одна уловка, чтобы сбить нас со следа. Это может означать что угодно, а может и ничего».

Фицморис смотрел мимо него, сосредоточенно зажмурившись. «Если Лекиллер захватил корабль с сокровищами, это наверняка должно навредить его делу? Донам будет меньше охотно переходить на другую сторону, как они делали раньше».

Голос Пелхэм-Мартина звучал сдавленно. «Если бы это был Лекиллерл».

«В этом нет никаких сомнений, сэр». Фаркуар смотрел на него без всякого выражения. «Испанский лейтенант очень ясно видел головной корабль. Трёхпалубное судно с флагом вице-адмирала на носу».

Коммодор ещё глубже опустился в кресло. «Всё, что мы пытались сделать, каждый этап наших действий был предвиден этим Лекийером».

Фаркуар выглядел удивлённым. «Но, по крайней мере, мы сократили его эскадрилью вдвое, сэр».

Фицморис резко перебил его: «Двое сбежали из Лас-Мерседеса».

«Если бы у меня было больше кораблей». Пелхэм-Мартин, казалось, не слушал. «Сэр Мэнли Кавендиш знал, против чего я выступаю, но дал мне лишь жалкие силы, чтобы справиться с этим».

Фаркуар повернулся к Болито: «Что вы думаете, сэр?»

Болито не ответил прямо. Пока остальные говорили, а Пелхэм-Мартин искал в голове причины и оправдания, он пытался найти хоть какую-то связь, хоть какой-то намёк, который мог бы разрешить то, что он всегда считал загадкой.

Он спросил: «Что мы знаем о губернаторе Лас-Мерседеса?»

Малдер неопределенно развел руками. «Дон Хосе Перес. Говорят, его отправили на Карибы скорее в наказание, чем в награду. Он знатного происхождения и из богатой семьи, но, как нам говорят, он оскорбил испанский двор, нецелевым использованием налогов со своих земель. Лас-Мерседес должен быть тюрьмой для такого человека, и после двадцати лет, я бы подумал…»

Болито оборвал его. «Двадцать лет?» Он начал расхаживать по каюте, остальные с изумлением смотрели на него. «Начинаю понимать! Лекильер служил здесь во время Американской революции и часто использовал Лас-Мерседес как временную базу, как и многие другие места. Он наверняка знал всё о прошлом Переса, возможно, даже делился с ним своими секретами и обсуждал его планы на будущее». Он остановился и по очереди посмотрел на каждого. «Кажется, я знаю, что задумал Лекильер и каковы были его приказы, когда он прорвал нашу блокаду!»

Фицморис спросил: «Атака на Испанский Майн?»

«Гораздо более дерзкое и достойное награды дело!» — Болито подошёл к кормовым окнам и уставился на свой корабль. «Любое нападение на испанские территории здесь, несомненно, настроит против него общественное мнение. Но вернись он в Испанию, представьте себе, какой эффект это произведёт!»

Пелхэм-Мартин ахнул: «Но это же абсурд! Испанский суд повесил бы этого Переса, аристократ он или нет!»

«В одиночку и без посторонней помощи, возможно». Болито холодно посмотрел на него. «Но с эскадрой Лекиллера и кораблем, в трюмах которого находится нечто большее, чем королевский выкуп, только подумайте, какой эффект!» Он посуровел, видя, как неуверенность на круглом лице коммодора сменяется паникой. «Леккиллер сделал всё возможное. Разделяй и властвуй — его метод, и он добился почти всего, за что брался. Нас предупреждали, что он предан своему делу и безжалостен. Тот факт, что он повесил беспомощных военнопленных, должен был показать нам, насколько он полон решимости достичь своей цели!»

Фаркуар твёрдо кивнул. «Вы правы, клянусь Богом! Вся уверенность испанского правительства в наших силах испарится при первом же появлении эскадры Лекильера. Любой гнев двора на этого Переса вскоре утихнет, когда их сокровища будут благополучно доставлены».

«Церковь об этом позаботится!» — Фицморис устало сел. «Большая часть золотой посуды, несомненно, попадёт в их казну!» Он добавил уже менее горячо: «Значит, все наши усилия напрасны? Корабли Лекуильера, возможно, уже держат путь домой». Он пристально посмотрел на неподвижную фигуру коммодора. «Мы ничего не можем сделать!»

Болито сказал: «Я всё это время старался смотреть на вещи глазами Лекильера. Его тактика, его полное пренебрежение ко всему, кроме своей конечной цели. Когда я увидел этих испанских солдат во французской форме, я должен был догадаться, насколько велики его намерения. Должно быть, они тренировали этих людей месяцами, а может, и дольше, и форма была лишь маскировкой истинных намерений губернатора. В худшем случае он мог бы сослаться на то, что его город и укрепления захвачены противником». Он помолчал, прежде чем добавить: «В лучшем случае, когда он вернётся на родину, у него будет обученный отряд, где, без сомнения, найдётся много желающих подняться до его уровня».

Он увидел, как Фицморис кивнул, и неумолимо продолжил: «Только подумайте, какое влияние это окажет на Англию. Испания — наш единственный плацдарм в Европе, единственная страна, всё ещё достаточно сильная, чтобы показать оружие врагу. Внезапное восстание закончилось бы за недели, а может быть, и за дни, и между Англией и объединённой Европой не осталось бы ничего. Только полоска воды и тонкая линия кораблей!»

Болито быстро взглянул на Малдера, заметив тревогу, вызванную его словами. Возможно, впервые Малдер думал как голландец, а не как хранитель Сент-Круиса. Никакие океанские просторы и расстояния не могли облегчить боль, которую он, должно быть, испытывал за свою родину, теперь раздавленную вражеской пятой. Возможно, даже сейчас его страна была вынуждена объявить войну Англии. Это было бы всего лишь формальное подписание договора, но оно сделало бы этот древний корабль врагом и оставило бы ему лишь одно последнее решение.