«Поднимите брамсели, мистер Инч!»

Над квартердеком просвистел снаряд, но почти никто не поднял глаз. Вероятно, это была осечка с «Неукротимого», находящегося в боевой готовности, но все взгляды были прикованы к «Гермесу», когда «Гиперион» с шумом натягивал паруса и палубой, наклоненной в сторону противоположного направления, пронесся мимо него. Матросы кашляли, когда дым поднимался над ними.

«Гермес» стрелял мимо двух своих спутников, сцепившихся в беспомощном замешательстве. Стаксель-гик «Голландца» пронзил ванты «Неукротимого», словно копьё. Пока люди с топорами бежали, рубя такелаж и запутавшиеся сети, французы вели опустошительный огонь с расстояния около пятидесяти ярдов. Болито видел, как люди падали с высоты, а других, словно тряпки, разрывали на части картечью и картечью с ближайших вражеских судов.

Когда «Гиперион» проплывал мимо трех своих спутников, Болито показалось, что он увидел Пелхэма-Мартина на его квартердеке. Его расшитая золотом шляпа сверкала на солнце, он расхаживал взад и вперед, размахивая руками, а его голос терялся в грохоте пушек.

Дым был густым и поднимался так высоко, что достигал марсель-реев, и Болито пытался считать минуты, пока его корабль уверенно двигался вдоль скрытой линии противника, его реи были развернуты так далеко, что они почти касались носа и кормы.

Должно было настать время. Непременно. В отчаянии он бросил взгляд назад и увидел рваные очертания «Неукротимого», окружённого дымом и мерцающими вспышками выстрелов. Дым скрыл «Гермес» и попавший в ловушку «Голландец», а грохот вражеской бомбардировки продолжался и продолжался без единого перерыва или заминки.

Он крикнул: «Приготовиться к развязке!» Он увидел, как Инч вцепился в поручень, скаля зубы и всматриваясь в дым.

«Готовы!»

Болито побежал к правому борту. Если бы он неправильно оценил расстояние или ветер подвёл, он, вероятно, врезался бы в ближайший вражеский корабль и оказался бы таким же беспомощным, как «Теламон».

"Сейчас!"

Когда корабль снова начал разворачиваться против ветра, он сложил ладони рупором и крикнул артиллеристам главной палубы: «Правый борт, огонь!»

Это было словно двойной раскат грома: нижняя орудийная палуба оказалась застигнута врасплох. Он чувствовал, как корабль пошатнулся, когда одно орудие за другим откатывалось назад на снасти, а вспышки мгновенно маскировались густым дымом, который проникал внутрь через иллюминаторы, превращая день в ночь.

Он услышал сокрушительный удар некоторых ядер, попавших в цель, но крикнул стрелкам левого борта: «Готовы, ребята!» 1к широко улыбался и только наполовину осознавал, что корабль раскачивается под ним, а такелаж дергается, словно вот-вот сорвется с блоков и реев.

Пока правые стрелки лихорадочно перезаряжали «Гиперион», он продолжал поворачивать, пока с магической внезапностью Болито не увидел стеньги и реи стоящего на якоре корабля, проплывающие по носу всего в пятидесяти ярдах от него.

Затем, когда ветер разогнал дым, он ясно увидел французский двухпалубный корабль, некоторые из его орудий уже стреляли, когда «Гиперион» вырвался из клубов дыма и поплыл обратно вдоль «строя кораблей». Это был головной французский корабль, и когда Болито перегнулся через сети, он с холодным удовлетворением увидел, что следующий за кормой корабль дымился из дюжины пробоин в фальшборте и проходе, где его слепой залп спугнул несколько попаданий.

«Огонь, сколько сможете!» Орудия левого борта были готовы и рьяно стреляли, и когда капитаны один за другим дергали за шнур, дым поднимался над трапом сплошной стеной.

«Палуба! Грот-мачта готова!» По затянутой тентами палубе прокатился ликование, голоса перемежались кашлем и проклятиями, когда нижняя батарея снова дала залп.

Матрос прибежал на корму, резко развернулся и упал замертво у ног Степкина. Лейтенант пошёл дальше, остановившись лишь для того, чтобы переступить через труп, и одновременно управлял своими артиллеристами, обезумевшими от ярости.

Болито почувствовал, как кто-то схватил его за рукав, и увидел, что это Гаскойн. Должно быть, он подавал ему знаки, но его голос затерялся в шуме.

«Сэр! Сигнал от «Неукротимого»!» — выдохнул он, когда мяч пролетел совсем рядом и разорвал поручень, словно нитку.

«Ну что, мальчик?» Болито почувствовал, как задрожала палуба, и понял, что некоторые выстрелы противника достигли цели.

«Сигнал говорит: «Прекратите действие», сэр!»

Инч вернулся, вытирая лицо. «Что это? Прекратить действие?» Он выглядел ошеломлённым.

«Подтвердите». Болито встретил его отчаянный взгляд. «Это означает отступление, мистер Инч». Он развернулся и пошёл на противоположный берег, наблюдая, как нос «Гермеса» выходит по ветру из клубка сражения, его кормовые орудия продолжают стрелять, а все мачты целы.

Стрельба внезапно стихла, словно все оглохли. Когда ветер разогнал дым, Болито увидел, что они уже достаточно далеко отошли от стоявших на якоре кораблей, и пока «Теламон» барахтался в волнах, преследуя потрёпанный «Неукротим», «Гермес» уже пытался снова занять позицию за его кормой.

«Неукротимая» представляла собой жалкое зрелище. Она лишилась всех своих стеньг, а её верхняя палуба и правый борт были раздроблены и изрешечены от носа до носа.

Затем по воде раздались восторженные крики, смешанные с презрительными криками и насмешками, которые, казалось, звучали в ушах моряков и морских пехотинцев «Гипериона» как некое последнее проклятие.

«Общий сигнал, сэр», — голос Гаскойна звучал подавленно. «Направляйтесь на юго-запад». И всё.

Болито поднялся по трапу на ют и оглядел левый борт. За ликующими французскими кораблями он увидел несколько тлеющих останков «Абдиэля» и нескольких выживших, бьющихся в хлам, словно умирающая рыба в отравленном ручье. Затем, когда мыс выдвинулся, скрывая их страдания, он обнаружил, что его бьёт неудержимая дрожь, словно в лихорадке.

Эллдэй подсел к нему. «Вы больны, капитан?»

Болито покачал головой, почти боясь заговорить. «Не болен, просто зол!»

Он невидящим взглядом смотрел на бесконечную панораму холмов и пышных зеленых зарослей над далёким прибоем. Отступление. Это застряло в его сознании, словно острый крюк. Отступление.

Инч с грохотом поднялся по лестнице и коснулся шляпы. «Двое убитых, сэр. Никто не ранен».

Болито посмотрел на него, не видя боли Инча, когда тот отпрянул от холодного взгляда своего капитана.

«Двое, а?» Он отвернулся, слова застряли у него в горле. Их перехитрили и вооружили сильнее, но не победили. Они даже не начали побеждать. Он смотрел вперёд, на молчаливых людей, поправлявших ремни на своих ружьях. Их заставили улизнуть из-за слепой, высокомерной глупости Пелхэма-Мартина!

Инч тихо спросил: «Что мы теперь будем делать, сэр?»

«Сделаешь?» — Болито свирепо посмотрел на него. «Напишешь чёртов отчёт, я бы не удивился! Будем надеяться, что люди Абдиэля будут им довольны!»

Внезапно он отстегнул меч и передал его Олдэю. «В следующий раз, когда мы увидим врага, лучше принеси мне белый флаг!»

Затем он развернулся на каблуках и пошёл к лестнице. Инч посмотрел на Олдэя. «Я никогда не видел его таким злым».

Рулевой перевернул саблю, и солнечный свет блеснул на её потёртой рукояти. «Прошу прощения, сэр, но, если хотите знать моё мнение, пора бы уже кому-то разозлиться!»

Затем, прижав меч к груди, он последовал за своим капитаном.

Пока баржа «Гипериона» стремительно шла по вздымающимся волнам, Болито неподвижно сидел на корме, не отрывая взгляда от стоявшего на якоре «Индомитабля». В течение четырёх часов после провала атаки Пелхэм-Мартина корабли продолжали двигаться на юго-запад, следуя изгибу береговой линии. Их скорость снизилась до мучительного ползания, поскольку покалеченный «Индомитабл» пытался сохранить лидерство.

В том месте, где суша снова круто поворачивала к берегу, а морское дно предоставляло временную якорную стоянку, коммодор прекратил отступление, и теперь, пробираясь сквозь собственные отражения, корабли выстроились в растянутую и неровную линию, их носы были направлены в сторону земли, которая находилась менее чем в двух милях от него.

Болито поднял взгляд, чтобы оценить степень повреждений «Неукротимого», и понял, что матросы следят за его лицом, словно пытаясь по напряженному выражению его лица предугадать свою судьбу.

На фоне потрепанного борта двухпалубного судна команда баржи «Гипериона» казалась чистой и нетронутой, когда по резкой команде они бросили весла, а носовой матрос зацепился за цепи.

Болито сказал: «Стой в стороне и жди моего вызова». Он не смотрел на обеспокоенное лицо Олдэя, потянувшись за цепями. На борту его корабля царило достаточно злобы, чтобы позволить команде баржи общаться с людьми «Неукротимого» и распространять дальнейшие слухи, которые могли бы деморализовать их ещё сильнее.

У входа его встретил лейтенант с рукой на грубой перевязи… Он спросил: «Не могли бы вы пройти на корму, сэр?» Он кивнул в сторону других кораблей. «Капитан Фицморис и капитан Малдер поднимутся на борт с минуты на минуту».

Болито кивнул, но ничего не сказал. Направляясь к трапу на шканцы, он ощутил запах горелого дерева и обгоревшей краски, покрывшихся пузырями пороховых патронов и сладковатый, тошнотворный запах крови.

С тех пор, как «Неукротимый» покинул Лас-Мерседес, руки его были заняты, но вокруг было достаточно свидетельств их бедственного положения и близкой гибели. Несколько орудий стояли неисправными, и повсюду была кровь, словно какой-то безумец орудовал ведром и хворостом, а под стволом фок-мачты трупы громоздились, словно мясо на бойне, и, пока он останавливался наверху, снизу приносили новые, чтобы дополнить ужасающую картину.

Он прошёл под кормой и распахнул дверь каюты. Пелхэм-Мартин стоял, опираясь обеими руками на стол среди разбросанных карт, под молчаливыми взглядами капитана морской пехоты и лейтенанта корабля, которому было не больше девятнадцати лет.

Коммодор оторвал взгляд от карт, его глаза заблестели в отраженном свете, падающем сквозь разбитые кормовые окна.

Болито резко спросил: «Вы посылали за мной, сэр?»

«Конференция». Пелхэм-Мартин оглядел заваленную мусором каюту. «Дело плохое».

Где-то под палубой раздался крик человека, но звук внезапно оборвался, словно захлопнулась огромная дверь.

Болито спросил: «Что вы намерены делать?»

Коммодор уставился на него. «Когда прибудут остальные, я сделаю…»

Он резко обернулся, когда дверь открылась, и помощник капитана сказал: «Прошу прощения, сэр, но капитан вас спрашивает».

Пелхэм-Мартин, казалось, заметил, что Болито наблюдает за ним, и тяжело произнёс: «Уинстенли упал, когда мы отошли. Он лежит на кабине». Он пожал плечами, движение было болезненным и отчаянным. «Боюсь, ему конец». Затем он указал на остальных. «Кроме вахтенного лейтенанта, это единственные офицеры, которые не погибли и не были ранены».

Болито ответил: «Я хотел бы видеть Уинстенли». Он подошёл к двери и остановился, заметив, что Пелхэм-Мартин не двинулся с места. «Вы пойдёте, сэр?»

Коммодор взглянул на карты и рассеянно провёл по ним пальцами. «Возможно, позже».

Болито жестом указал на двух офицеров: «Подождите снаружи».

Капитан морской пехоты сделал вид, что хочет возразить, но затем увидел глаза Болито.

Когда дверь за ними закрылась, Болито тихо сказал: «Думаю, вам стоит пойти, сэр». Он чувствовал, как горький гнев разгорается в нём, словно огонь. «Это меньшее, что вы можете сделать сейчас».

Пелхэм-Мартин отступил от стола, словно его ударили. «Как вы смеете говорить со мной таким тоном?»

«Я осмеливаюсь, сэр, из-за того, что вы сделали!» Болито услышал его слова и не смог сдержать их. Да он и не хотел. «Вам выпала честь командовать этими кораблями и этими людьми. Это также ваша ответственность. И всё же вы бросили и то, и другое, не подумав больше, как слепой дурак!»

«Предупреждаю тебя, Болито!» — руки Пелхэм-Мартина разжимались и сжимались, как два краба. «Я отдам тебя под трибунал! Я не успокоюсь, пока твоё имя не разделит позор твоего брата!» Он побледнел, когда Болито шагнул к нему, и хрипло добавил: «Это была ловушка, я не ожидал…»

Болито сжал руки за спиной, ощущая в своем сознании слова коммодора, понимая, что это была последняя отчаянная защита этого человека.

Он сказал: «Возможно, будет военный трибунал, сэр. Мы оба знаем, чей это будет суд». Он почувствовал, что это затронуло его, и медленно добавил: «Мне всё равно, как будет дальше. Но я не буду стоять в стороне и смотреть, как наш народ опозорен, а наше дело обесчещено. Ни вами, ни кем-либо другим, кто думает о своём личном продвижении больше, чем о долге!»

Не сказав больше ни слова, он распахнул дверь и поспешил по залитому солнцем квартердеку. Он ждал, что Пелэм-Мартин вот-вот позовёт капитана морской пехоты и арестует его, и если бы это случилось, он не знал, как его собственная ярость и презрение сыграют с ним злую шутку.

Он не помнил, как спустился в кабину, и в его памяти сохранились лишь смутные образы людей, ремонтирующих что-то, их лица и тела все еще были покрыты пороховым дымом, глаза широко раскрыты и безумны от усталости и чего-то еще более ужасного.

На палубе было темно, если не считать качающихся фонарей на потолке, которые роились над центральным зрелищем агонии и ужаса. Вдоль изогнутых бортов корпуса корчились и рыдали раненые, ожидавшие своей очереди. Их лица и сломанные конечности на мгновение отражали свет фонарей, прежде чем корабль снова качнулся и снова погрузил их в благодатную тьму.

Капитан Уинстенли лежал, прислонившись к одному из крепких брусьев, с одним глазом, закрытым толстой повязкой, центр которой блестел ярко-красным, словно ещё один немигающий взгляд. Он был обнажён до пояса, а нижняя часть его тела была прикрыта квадратным куском брезента. Рядом лежал его изогнутый анкер, который он нёс во время боя.

Болито опустился на одно колено, видя, как пот струится по широкой груди Уинстенли, и как медленное, тяжелое дыхание говорило само за себя.