Некоторые морские пехотинцы у сетей захихикали, и Болито обрадовался, что они пока не видят его лица.

Инч сказал: «Интересно, что задумали Лягушки?»

«Сейчас они достаточно спокойны». Болито наблюдал за небольшими волнами с белыми гребнями, медленно набегавшими на наветренный траверз корабля. Он видел, как они теперь тянутся гораздо дальше, а когда он перевел взгляд вперёд, то увидел, что земля приобрела более чёткие очертания, так что она казалась прямо над носом судна. Это была обычная иллюзия при первых лучах солнца, но, тем не менее, они скоро должны были что-то увидеть. «Гиперион» двигался настолько близко к рифам, насколько осмеливался, чтобы обеспечить максимальное преимущество, когда придёт время развернуться и направиться либо через залив, либо в сам залив.

Многое зависело от обороны острова. Ни один корабль не мог сравниться с хорошо прицельной береговой батареей, но никогда нельзя было быть уверенным. Болито вспоминал, как они с Томлином первыми поднялись на скалу, когда он успешно подавил французскую батарею у Козара в Средиземном море. Это можно было сделать, проявив решимость.

Инч крикнул: «Доброе утро, сэр!»

Коммодор неуклюже подошёл к поручню и понюхал воздух. Болито внимательно изучал его в странном полумраке. На нём был длинный синий мундир, доходивший почти до щиколоток, и на нём не было ни шляпы, ни каких-либо знаков различия.

Он подумал, что, когда солнце до него доберётся, он будет сильно вспотеть. Он почувствовал лёгкое сочувствие, задумавшись о причине столь странного наряда. Пейхам-Мартин был очень крупным мужчиной, достаточно крупной мишенью для некоторых французских стрелков, и без того, чтобы привлекать к себе внимание демонстрацией своей настоящей формы.

Он тихо сказал: «Скоро, сэр. Ветер устойчивый с северо-востока, и пока мы не приблизимся к берегу, у нас будет достаточно мощности парусов».

Пелхэм-Мартин крепко уткнулся головой в воротник. «Может быть. Не знаю, уверен». Он слегка отклонился в сторону и снова погрузился в молчание.

Болито собирался заговорить с Инчем, когда увидел, как глаза лейтенанта загорелись, словно два раскалённых пламени. Обернувшись, он услышал мощный взрыв над открытой водой и увидел, как в небо взмывает высокий столб пламени, искры которого вырывались из земли и поднимались на сотни футов.

Инч ахнул: «Корабль! Он горит!»

Болито прищурился, в сотый раз представляя себе залив таким, каким он его себе представлял. Корабль, который сейчас так яростно пылал над своим огненным отражением, был небольшим и находился где-то по правому борту «Гипериона».

Раздавались и выстрелы, слабые и спорадические, и он предположил, что противник использует лодки, чтобы под покровом оставшейся темноты подобраться ближе к берегу. Возможно, корабль выстрелили случайно, а может быть, рейдеры просто хотели нанести как можно больше урона, прежде чем снова уйти.

Над водой глухо прогремел еще один взрыв, но на этот раз не было ни вспышки, ни каких-либо указаний на азимут или расстояние.

«Ага, вот и она!» — Госсетт поднял руку, когда солнце медленно поднялось над краем моря, раздвигая тени и раскрашивая бесконечные узоры гребней волн бледным золотом.

«На палубе два корабля с подветренной стороны!» — раздался испуганный крик, а затем: «Заткнитесь! Там ещё один близко к берегу, сэр».

Но Болито теперь видел их достаточно хорошо. В Карибском море день и ночь почти не сменялись, и солнечный свет уже окрасил неровные очертания острова в пурпурно-зелёные тона, а ближайшая вершина холма на дальнем берегу залива была отмечена золотистой полоской.

Первые два были линейными кораблями, медленно шедшими противоположным галсом, почти перпендикулярно его собственному курсу, всего в двух милях от него. Третий был похож на фрегат, и, взглянув на его паруса, он понял, что он стоит на якоре у западного мыса.

На якоре? Его разум отбросил сомнения и опасения, когда к нему пришло осознание. Должно быть, противник обстрелял стоявший на якоре корабль в заливе, чтобы отвлечь внимание.

На противоположной стороне защищённой якорной стоянки, где, как говорили, располагалась главная береговая батарея, нападавшие начали полномасштабную атаку, защитники на мгновение отвлеклись и застигли врасплох. Ранним утром это будет не так уж сложно, мрачно подумал он. Вполне естественно, что мужчины находят утешение в чужих несчастьях, даже в несчастьях своих товарищей, если это означает, что их не атакуют.

И пока проснувшиеся артиллеристы наблюдали за происходящим со стен своих батарей, налетчики скрытно высаживались с лодок и взбирались на мыс с другой стороны.

Пелхэм-Мартин сказал напряженным голосом: «Они нас заметили!»

Головной французский корабль уже подавал сигналы своему спутнику, но по мере того, как слабый солнечный свет поднимался над укромными водами залива и освещал белые дома на дальнем конце, ни один из кораблей не проявлял никаких признаков изменения направления или цели. Первый шок от появления топселей «Гипериона» из полумрака, должно быть, смягчился, когда противник понял, что его сопровождает одинокий фрегат.

Болито чувствовал, как слабые солнечные лучи касаются его щеки. Он мог бы продолжить путь через нос противника и войти в залив, но если бы французы захватили батарею, их собственные корабли могли бы безнаказанно преследовать его. Однако, если бы он держался подальше, они всё равно отступили бы в залив и не дали бы даже крупным силам преследовать их.

Он взглянул на коммодора, но тот все еще смотрел на французские корабли, и на его лице застыла маска нерешительности.

Инч пробормотал: «Два семьдесят четыре, сэр». Он тоже взглянул на Пелхэма-Мартина и добавил: «Если они доберутся до другого берега залива, у них будет преимущество, сэр».

Болито увидел, как несколько матросов у брасов вытягивают шеи, чтобы посмотреть на французские корабли. Они выглядели безупречно, не отмеченные артиллеристами острова, и казались ещё более угрожающими из-за медленного приближения. Солнечный свет отражался в направленных телескопах с кормы головного корабля, и то тут, то там двигалась какая-то фигура или с топа мачты, словно подхваченный какой-то силой, слетал вымпел.

Но в остальном корабли медленно и неторопливо скользили по небольшим белым волнам, пока не стало казаться, что кливер «Гипериона» вот-вот врежется в кливер ведущего французского судна, словно два мамонта, предлагающие свои бивни для схватки.

На главной палубе напряжение достигало почти физической силы. У каждого открытого иллюминатора матросы приседали у орудий, их голые спины блестели от пота, ожидая первой же очереди, когда цель пересечёт их прицел. Каждый люк охранял морской пехотинец, а наверху, на марсах, стрелки и стрелки облизывали губы и щурились, высматривая противника на сокращающейся дистанции.

Пелхэм-Мартин прочистил горло. «Что вы имеете в виду?»

Болито слегка расслабился. Он чувствовал, как пот стекает по груди, а сердце ровно колотится о рёбра. Этот вопрос был подобен прорыву плотины. Снятию тяжкого груза. На мгновение он испугался, что у Пелхэм-Мартина сдали нервы, и он отдаст приказ к немедленному отступлению. Или, что ещё хуже, что он на полной скорости войдёт в залив, где враг сможет разнести корабль вдребезги.

«Мы пересечём нос противника, сэр». Он не спускал глаз с головного корабля. Стоит лишь поднять дополнительные паруса, и «Гиперион» уже не успеет. Это означало бы либо столкновение, либо ему пришлось бы понизить курс и подставить незащищённую корму под мощный французский бортовой залп.

Пелхэм-Мартин кивнул. «А в залив?»

«Нет, сэр». Он резко обернулся. «Правый борт, мистер Госсетт!» — тише продолжил он. «Мы вернём корабль, как только пройдём мимо, и вступим в бой с его левым бортом». Он видел, как его слова исказили лицо коммодора. «Если повезёт, мы сможем пройти его форштевнем и пройти между обоими кораблями. Это будет означать потерю анемометра, но мы сможем хорошенько врезать им обоим по пути». Он усмехнулся, чувствуя, как пересыхают от усилий губы. Но Пелхэм-Мартин должен был понять. Если он попытается изменить манёвр на полпути, это будет катастрофой.

Он снова взглянул на французские корабли. Теперь от его орудий до головного корабля оставалось не больше полумили. В любом случае, если противник лишит его мачт при первой же встрече, это обернулось бы катастрофой.

Французский фрегат все еще стоял на якоре, и с помощью подзорной трубы Болито мог видеть, как ее шлюпки курсируют туда-сюда к мысу, а когда он увидел дым, поднимающийся с вершины склона, то понял, что громкий взрыв, должно быть, произошел от взрыва какой-то бомбы, которая должна была пробить стену батареи или поджечь погреб боеприпасов.

Он почувствовал руку Пелхэма-Мартина на своей руке. «Сэр?»

Коммодор сказал: «Дайте сигнал Абдиэлю атаковать фрегат!» Он пошевелил плечом под тяжёлым пальто. «Ну?»

«Предлагаю оставаться наветренным, сэр. Пока мы не начнём атаку. Если они хоть на мгновение заподозрят, что мы не ищем защиты в гавани, боюсь, нас могут обойти с помощью манёвра».

«Да». Пелхэм-Мартин пристально посмотрел куда-то над мысом. «Именно так».

Болито оторвал взгляд и поспешил на противоположный борт, чтобы посмотреть на головной корабль. Внезапно ему вспомнились слова Уинстенли, сказанные им, когда он впервые поднялся на борт «Неукротимого» для встречи с коммодором. «Ты ему понадобишься, прежде чем мы закончим». Будучи его старшим капитаном, Уинстенли, должно быть, знал слабости Пелхэм-Мартина лучше, чем кто-либо другой. Коммодор, несомненно, получил свой ранг благодаря своему влиянию, а может быть, ему просто не повезло, что он оказался на этой должности, не имея достаточного опыта, чтобы подтвердить свой авторитет.

Глухой удар эхом разнёсся по воде, и Болито поднял взгляд, увидев, как в переднем марселе внезапно образовалась круглая пробоина. Француз использовал боучей мушку для пристрелки. Он обернулся и увидел, как тонкое перышко брызг поднялось над морем далеко на наветренном траверзе.

Он сказал: «Передайте на нижнюю орудийную палубу о моём намерении, мистер Инч». Когда мичман бросился к трапу, он рявкнул: «Идите, мистер Пенроуз!» Мальчик обернулся и покраснел. «Возможно, за вашими ногами следит французский телескоп, так что не торопитесь!»

Раздался еще один удар, и на этот раз мяч с силой ударился о носовую часть левого борта, подняв брызги высоко над сетками и заставив некоторых матросов у шкотов переднего паруса в тревоге пригнуться.

Болито крикнул: «Не показывайте руки на главной палубе, мистер Степкин! Мы спустимся на воду через минуту, но я не хочу, чтобы кто-нибудь прикасался к чему-либо, пока я не отдам приказ!»

Он видел, как Степкин кивнул и повернулся, чтобы посмотреть на врага. Он гадал, что делает Паско на своём посту на нижней орудийной палубе, и разрывался между желанием держать его под рукой и желанием оставить внизу, за дополнительной толщиной корпуса.

Как ни странно, обычно именно пожилые мужчины плохо переносили ожидание, подумал он. Молодёжь и неопытные были слишком потрясены или напуганы, чтобы ясно мыслить. Только когда всё закончилось, и звуки и зрелища запечатлелись в их памяти, они начали думать о следующем действии, и о том, что последует за ним.

Следующий снаряд, выпущенный французским боучей пушкой, врезался в шлюпочный ярус, подняв катер с клёпок и наполнив воздух щепками. Трое мужчин у правого фальшборта упали, брыкаясь и скуля, а один едва не был пронзен зазубренным остриём обшивки.

Болито крикнул: «Пришлите ещё матросов на наветренный фокбрейс, мистер Степкин!» Он увидел, как лейтенант открыл рот, словно собираясь крикнуть ему в ответ, а затем отвернулся, чтобы передать приказ; на его лице отражались гнев и возмущение.

Когда очередной выстрел врезался в борт корабля, Болито

Нашёл время посочувствовать Степкину. Продолжать вести эти прицельные обстрелы, не открывая ответного огня, было почти невыносимо. Но если бы он допустил хоть какой-то ответный удар, французский командующий мог бы сразу же разгадать его истинные намерения, пока ещё оставалось время изменить курс.

Госсетт пробормотал: «Лягушки идут как можно круче, сэр». Он выругался, когда мяч просвистел над сеткой и отскочил от гребней волн далеко на траверзе. «Если он попытается сделать поворот, его заковают в кандалы!»

Болито видел, как раненых моряков тащили к главному люку, их кровь отмечала каждый фут пути, в то время как некоторые артиллеристы обернулись, чтобы посмотреть, их лица были напряженными и нереальными.

Все ближе и ближе, пока головной корабль противника не оказался всего в одном кабельтовом от левого борта.

Болито сжал руки за спиной, пока боль не успокоила его беспорядочные мысли. Он больше не мог ждать. В любую секунду меткий или даже случайный выстрел мог сбить важный рангоут или повредить его корабль прежде, чем он успеет сделать первый выстрел.

Не глядя на Госсетта, он рявкнул: «На правый борт!» Когда спицы заскрипели, он сложил руки чашечкой и крикнул: «Крепиться! Руки к брасам!»

Он видел, как длинные тени парусов проносились над присевшими канонирами, слышал скрежет блоков и топот босых ног, когда ожидающие мужчины снова наваливались на брасы, а затем, сначала медленно, корабль начал поворачиваться в сторону француза.

Еще секунду или две он думал, что действовал слишком поспешно и что оба корабля встретятся лоб в лоб, но когда реи стабилизировались, а паруса вздыбились и наполнились над головой, он увидел, как другой двухпалубник дрейфует по левому борту, его мачты почти выстроились в линию, когда он двигался к нему на противоположном галсе.

Как заметил Госсетт, противник не мог вернуть себе преимущество, не развернувшись прямо против ветра, и не мог уйти в сторону, если его капитан не был готов принять бортовой залп «Гипериона» в корму.

Болито крикнул: «Полный залп, мистер Степкин!»

Он видел, как командиры орудий приседали, выглядывая из своих казенных частей, натягивая спусковые тросы, когда они, прищурившись, смотрели в открытый иллюминатор, а их расчеты ждали с гандшпайками, чтобы навести или поднять орудия по мере необходимости.