Возможно, коммодор только сейчас начал осознавать всю сложность своей задачи, подумал Болито. Достичь Сент-Круиса без промедления – это даже не начало. Островов было бесчисленное множество, некоторые из них были почти неизвестны разве что пиратам и ренегатам всех мастей. И прошлый опыт Лекиллера наверняка подсказал ему, где спрятаться и пополнить запасы воды для своих кораблей, где можно было добыть информацию и посеять смуту, и к тому же в его распоряжении всегда были обширные морские пространства, где можно было исчезнуть в любой момент.

Болито почти сочувствовал Пелхэм-Мартину, оказавшемуся в затруднительном положении. Кавендиш, вероятно, уже получил выговор за неспособность удержать французские корабли в порту. Ещё более вероятно, что он вскоре сделает Пелхэм-Мартина готовым козлом отпущения, если что-то пойдёт не так.

И всё же, в этих чётко сформулированных приказах был не менее великий размах. Болито знал, что, будь у него такая же возможность, он бы с радостью одолел Лекуильера и победил его на его условиях.

В дверь постучали, и Инч шагнул через комингс, держа шляпу под мышкой.

«Ну?» — Болито звучал раздражённо. Ещё минута, и, возможно, даже вероятно, Пелхэм-Мартин доверился бы ему ещё больше.

Инч сглотнул. «Прошу прощения за беспокойство, сэр». Он посмотрел на Пелхэм-Мартина.

Коммодор опустился на стул и помахал рукой. «Продолжайте, мистер Инч». В его голосе слышалось почти облегчение от того, что его прервали.

Инч сказал: «Мистер Степкин желает назначить наказание, сэр. Но при данных обстоятельствах…» Он посмотрел себе под ноги. «Это мистер Паско, сэр».

Пелхэм-Мартин мягко заметил: «Я бы сказал, что для вашего капитана это вряд ли станет проблемой».

Болито знал, что за словами Инча скрывается нечто большее. «Отправьте мистера Степкина на корму, пожалуйста».

Пелхэм-Мартин пробормотал: «Если вы предпочитаете выносить суждения в другом месте, Болито, я, конечно, пойму. Трудно, когда на борту твоего корабля находится родственник, пусть даже самый безобидный. Иногда необходимо проявлять предвзятость, а?»

Болито посмотрел на него сверху вниз, но глаза коммодора были мутными и лишенными выражения.

«Мне нечего скрывать, благодарю вас, сэр».

Степкин вошел в каюту, его темное лицо не улыбалось, но было спокойным.

Инч сказал: «Да ничего особенного, сэр». Он твёрдо добавил: «Во время артиллерийских учений один из матросов получил травму ноги, когда стрелял из двенадцатифунтовой пушки. Все мичманы по очереди исполняли обязанности командира орудия, и мистер Паско отказался стрелять из пушки, пока не заменят человека из другой команды. Он сказал, что это будет несправедливым преимуществом, сэр».

Степкин не сводил глаз с точки над плечом Болито. «Я приказал ему продолжать учения, сэр. В артиллерийском деле нет места детским играм». Он пожал плечами, словно это было слишком мелочно. «Он не захотел выполнять мой приказ, и я отстранил его от орудия». Его губы сжались. «Его придётся наказать, сэр».

Болито чувствовал, что коммодор наблюдает за ним, и даже ощущал его веселье.

«Это все, что произошло?»

Степкин кивнул. «Да, сэр».

Инч шагнул вперёд. «Мальчика спровоцировали, сэр. Уверен, он не хотел причинить мне никакого вреда».

Степкин не дрогнул. «Он не мальчик, сэр, он настоящий офицер, и я не потерплю дерзости ни от него, ни от кого-либо ещё, кто младше меня!»

Болито посмотрел на Инча. «По вашему мнению, мистер Паско проявил какое-либо неподчинение?» Его тон стал жёстче. «Правда, мистер Инч!»

Инч выглядел несчастным. «Ну, сэр, он же назвал младшего лейтенанта проклятым лжецом».

«Понятно», — Болито сцепил пальцы за спиной. «Кто, кроме тебя, слышал эти слова?»

Инч ответил: «Мистер Гаскойн и, я думаю, ваш рулевой, сэр».

Болито холодно кивнул. «Хорошо, мистер Инч, можете вынести наказание».

Дверь за ними закрылась, и Пелхэм-Мартин весело сказал: «Ну, это ведь не было угрозой мятежа, а? В любом случае, несколько ударов тростью ещё никому не вредили, не так ли? Держу пари, что в юности ты поцеловал дочь артиллериста через казённик ружья».

«Несколько раз, сэр», — Болито холодно посмотрел на него. «Но я не помню, чтобы это принесло мне хоть какую-то пользу!»

Пелхэм-Мартин пожал плечами и поднялся. «Возможно. А теперь я прилягу. Мне нужно многое обдумать».

Болито смотрел ему вслед, раздраженный собой за проявленную обеспокоенность и непониманием Пелхэма-Мартина.

Позже, сидя в небольшой штурманской рубке и размышляя над полуденным приемом пищи, он попытался сосредоточить свои мысли на французских кораблях, обдумать то, что он почерпнул из кратких откровений коммодора, а затем поставить себя на место вражеского командира.

Раздался стук в переборку, и он услышал крик морского часового: «Вахтенный мичман, сэр!»

«Войдите!» Болито, не оборачиваясь, понял, что это Паско. В маленькой каюте он слышал его частое дыхание, а когда тот заговорил, – боль в голосе.

«Господин Рот выражает свое почтение, сэр, и может ли он воспользоваться девятифунтовыми орудиями на квартердеке?»

Болито, укрощенный в кресле, серьёзно разглядывал мальчика. Шесть ударов боцманской трости всегда было тяжело переносить. Рука Томлина была словно ветка дерева, а худое тело Паско состояло больше из костей, чем из плоти. Несмотря на здравомыслие, Болито не смог держаться подальше от светового люка каюты, когда проводилось это краткое наказание, и между каждым ударом трости по ягодицам мальчика он ловил себя на том, что скрежещет зубами, и испытывал странное чувство гордости, когда не раздалось ни единого крика боли или жалобы.

Он выглядел бледным и сжатыми губами, и когда их взгляды встретились через штурманский стол, Болито почти почувствовал боль, как свою собственную.

Будучи капитаном, он должен был держаться в стороне от своих офицеров, но при этом видеть и знать о них всё. Они должны были доверять ему и подчиняться ему, но он никоим образом не должен был вмешиваться в их обязанности, когда это касалось дисциплинарных вопросов. Разве что… Это слово звучало упреком.

«Вы должны понимать, мистер Паско, что дисциплина крайне важна на военном корабле. Без неё не будет порядка и контроля, когда это действительно необходимо. Сейчас вы находитесь у подножия длинной и шаткой лестницы. Однажды, возможно, раньше, чем вы осознаёте, настанет ваша очередь вынести наказание, а может быть, и решить судьбу человека».

Паско молчал, его темные глаза не отрывались от губ Болито.

«Мистер Степкин был прав. Учения с стрельбой — это состязание, но не игра. Выживание этого корабля и каждого человека на борту будет зависеть от его орудий. Вы можете провести корабль от Плимута до края света, и некоторые могут сказать, что вы хорошо справились. Но пока вы не сравняетесь с вражеским кораблём и не услышите, как задают тон орудия, вы поймете, насколько тонка грань между успехом и неудачей».

Паско тихо сказал: «Он сказал, что мой отец был предателем и мятежником, сэр. Что он не потерпит никаких возражений от другого предателя на своём корабле». Его губы дрогнули, а глаза наполнились гневными слезами. «Я сказал ему, что мой отец был королевским офицером, сэр. Но… но он только посмеялся надо мной». Он опустил глаза. «Поэтому я назвал его лжецом!»

Болито вцепился в край стола. Это случилось, и это была его вина. Он должен был догадаться, вспомнить, что Степкин тоже из Фалмута, и наверняка слышал о его брате. Но использовать свои знания, чтобы отомстить слишком молодому и…

Слишком невежественные в отношении жизни на море, чтобы понимать всю важность учений, были отвратительны.

Он медленно произнес: «Вы хорошо перенесли наказание, мистер Паско».

«Могу ли я спросить вас, сэр?» — Паско снова пристально посмотрел на него, его глаза заполнили его лицо. — «Он сказал правду?»

Болито встал и подошёл к стойкам с раскатанными картами. «Только отчасти». Он услышал всхлипывания мальчика за спиной и добавил: «У него были свои причины поступить так, но в одном я могу вас заверить. Он был храбрым человеком. Вы бы гордились, узнав об этом». Он повернулся и добавил: «И я знаю, что он тоже гордился бы вами».

Паско сжал кулаки по бокам. «Мне говорили…» — он запнулся, подбирая слова. «Мне всегда говорили…» Слова не приходили ему в голову.

«В детстве нам многое говорят. Как сказал господин Степкин, теперь ты офицер и должен научиться смотреть в лицо реальности, какой бы она ни была».

Как будто издалека Паско отрывисто произнес: «Предатель! Он был предателем!»

Болито печально посмотрел на него. «Однажды ты научишься понимать, как понял я. Я расскажу тебе о нём позже, и тогда, возможно, ты не будешь так горько себя чувствовать».

Паско покачал головой, так что волосы упали ему на глаза. «Нет, сэр, спасибо. Я больше никогда не хочу об этом знать. Никогда больше не хочу слышать о нём».

Болито отвёл взгляд. «Продолжайте, мистер Паско. Моё почтение мистеру Роту. Он может целый час упражняться в стрельбе».

Когда мичман поспешил из каюты, Болито всё ещё смотрел на закрытую дверь. Он потерпел неудачу. Будь время, он мог бы исправить часть повреждений. Он сердито сел. Сможет ли? Маловероятно, и глупо было обманывать себя. Но, вспомнив холодные обвинения Степкина и измученное лицо юноши, он понял, что должен что-то предпринять.

Поднявшись на палубу, чтобы понаблюдать за учениями, он увидел, как Гасеойн подошёл к Паско и положил ему руку на плечо. Но мальчик стряхнул её и отвернулся. Всё зашло ещё глубже, чем опасался Болито.

Инч пересёк палубу. «Прошу прощения, сэр». Он выглядел несчастным.

Болито не знал, говорит ли он о мальчике или о своём собственном новом открытии, касающемся брата Болито. Он ответил, сохраняя бесстрастное выражение лица. «Тогда давайте попробуем пострелять из квартердека, мистер Инч. Иначе мы все пожалеем об этом ещё до того, как станем старше».

Когда прозвучал пронзительный свисток, возвещающий о начале учений, Болито перешёл на наветренную сторону и посмотрел на подвесной маяк. Куда бы он ни шёл, что бы ни делал, воспоминания о брате, казалось, всегда висели над ним. А теперь ещё один, менее способный справиться с этим, был ещё сильнее изранен тем, что должно было остаться незамеченным во времени.

Некоторые артиллеристы, видя выражение его лица, работали ещё быстрее. А Инч, стоявший, сцепив руки за спиной, как часто видел Болито, смотрел на его лицо и удивлялся. Теперь он мог смириться со своими недостатками, ибо знал и признавал их. Но хмурый взгляд Болито вызывал у него беспокойство и смутное беспокойство.

Возможно, лучше не знать своего капитана, кроме как через его защитную ауру власти, подумал он. Капитан должен быть выше обычных контактов, ибо без защиты его могут принять за обычного человека.

Голос Болито прервал его мысли: «Мистер Инч! Если вы готовы начать, советую вам держаться подальше от орудий!»

Инч отпрыгнул назад, ухмыльнувшись с чем-то вроде облегчения. Это был Болито, которого он понимал, и он больше не чувствовал себя таким уязвимым.

Четыре недели спустя, когда «Гиперион» тревожно боролся с лёгким северо-восточным ветром, «Абдиэль» подал сигнал, что его наблюдатели наконец-то заметили остров Сент-Круис. Болито воспринял эту новость со смешанными чувствами и не нашёл утешения в том, что идеально приземлился после того, как прошёл несколько тысяч миль океана, не встретив ни одного корабля – ни своего, ни вражеского. Он знал, что они могли бы достичь цели на несколько дней, а то и на неделю раньше, если бы не раздражающая неспособность Пелхэм-Мартина придерживаться намеченного плана, его явное нежелание принимать и воплощать в жизнь ранее принятые решения. Например, у берегов Тринидада «Абдиэль» заметил на горизонте одинокий парусный корпус, и, передав через него сигнал «Спартанцу» присоединиться к своим спутникам, Пелхэм-Мартин приказал изменить курс, чтобы перехватить неизвестный корабль. Было уже почти темно, и Болито предположил, что парус принадлежит одному из местных торговых судов, поскольку было маловероятно, что Лекийер стал бы задерживаться так близко к испанской крепости.

Когда они вернулись на прежний курс, не сумев найти корабль, медлительность и нерешительность Пелхэм-Мартина привели к очередной длительной задержке, пока он составлял донесение для «Спартана». Не в Сент-Круис, а далеко на юго-запад, испанскому генерал-капитану в Каракасе.

Болито стоял у стола, пока Пелхэм-Мартин запечатывал тяжелый конверт, надеясь до последнего, что ему удастся заставить коммодора изменить свое решение.

Спартанке было полезнее разведать обстановку перед двумя своими супругами, чем нести испанскому губернатору какое-нибудь многословное и ненужное послание. По опыту Болито, испанцы никогда не славились молчанием, и весть о том, что английские корабли направляются в этот район, быстро разнеслась бы повсюду, а шпионов, готовых передать такую информацию туда, где она действительно пригодилась бы, всегда было предостаточно.

И если Пелхэм-Мартин не был готов сражаться, учитывая, что большая часть его сил находилась еще в нескольких днях или даже неделях от места прибытия, он выдавал информацию, которая могла принести лишь вред.

Но насчёт «Спартанца» Пелхэм-Мартин был непреклонен. «Это вопрос элементарной вежливости, Болито. Я знаю, что ты не слишком доверяешь и не питаешь симпатии к испанцам. Но мне известно, что капитан-генерал — человек знатного происхождения. «Джентльмен первого ранга». Он смотрел на Болито с чем-то вроде жалости. «Войны выигрываются не только порохом и пулями, знаешь ли. Доверие и дипломатия играют решающую роль». Он протянул конверт. «Передай это «Спартанцу» и вернись на прежний курс. Передай сигнал Абдиэлю оставаться на прежней позиции».

Капитан Фаркуар, должно быть, испытал столько же облегчения, сколько и удивления от нового задания. Ещё до того, как судно отчалило от борта «Спартанца», чтобы вернуться к Гипериону, паруса фрегата уже расправлялись и наполнялись, а его низкий корпус оживлялся внезапным движением, когда он развернулся и отдалился от остальных кораблей.