Болито вдруг вспомнил о свежесваренном кофе в своей каюте. Раньше он не мог его выдержать. Теперь он был ему необходим, хотя бы для того, чтобы побыть одному. Он сказал: «Мы начнём учения по нижней батарее в восемь склянок, мистер Херрик. Я не хочу, чтобы эти пушки заржавели от долгого молчания».

Херрик улыбнулся и посмотрел, как он шагает под кормой. Он извлекает максимум пользы, подумал он. И он был прав, погрузив корабль и его команду в напряжённую рутину. Хозяева «Гипериона» приходили и уходили со временем, и их личные заботы его мало волновали. Корабль нужно было водить и обслуживать, как и людей, которые ему служили.

Он схватил свой рупор и крикнул: «Мистер Пирс, прикажите нижней батарее сообщить об этом в казармы в восемь склянок! И я хочу, чтобы время, необходимое для подготовки к бою, сократилось на две минуты!»

Он увидел, как кивнул канонир, и начал мерить шагами квартердек. «Я даже начинаю говорить, как Болито», — подумал он. Осознание этого воодушевило его, и он ускорил шаг «соответственно».

Сумерки застали «Гиперион» примерно в двадцати милях к северо-северо-востоку от Сент-Клара. Его паруса почти не двигались, пока корабль тяжело покачивался на глубокой прибрежной зыби. В каюте Болито воздух был влажным и безжизненным, и большинство присутствовавших офицеров старательно держались под открытым световым люком, их лица блестели в влажном свете колышущихся фонарей.

Болито стоял спиной к закрытым ставнями кормовым окнам, молча наблюдая, как Джимлетт нервно бродит по каюте, наполняя офицеров стаканами и передавая трубочный табак. За переборкой корабль был необычайно тих, и только плеск воды вокруг руля да скрип рулевых талей нарушали тишину, да и то лишь как напоминание о медленном движении «Гипериона». Впрочем, это не имело значения, с горечью подумал Болито. В зоне его патрулирования скорость и направление не имели значения. Корабль просто должен был быть там. Но медленный ход, унылая размеренность движения оставляли его людям слишком много свободного времени. Времени на размышления и осознание своей жалкой бесцельности. Что бы ни случилось, он должен был убедиться, что они не страдают от навязанной Помфретом изоляции. Он созвал своих офицеров в каюту просто так, просто чтобы начать, поскольку ему придётся продолжать, чтобы тщательно выстроенный боевой дух не рухнул у него на глазах.

Медленно оглядывая их лица, он снова осознал, как сильно поредели и изменились его подчиненные. Куорм и Долби погибли, двое морских пехотинцев и молодой Сетон остались там, в Сент-Кларе. Остальные, по большей части, выглядели измотанными и измотанными бесконечной работой. Почти каждый моряк привык жаловаться на свою судьбу, но он решил, что у них есть веские причины. Молодому Пайперу, например, было шестнадцать. Он присоединился к кораблю в тринадцать и до сих пор почти не ступал на берег, разве что для выполнения мелких поручений или в своей любимой шлюпке. По всему рабочему корпусу царило одно и то же. Неудивительно, что сухопутные жители боялись звуков вербовщиков, даже вида морской формы, когда такие бессердечные условия считались само собой разумеющимися. И всё же эти люди, жившие и умиравшие под пушками, которые они видели каждый день, были непобедимы в бою, так же как, казалось, несокрушимы духом. Иногда их морили голодом скупые капитаны, пороли тираны, а все остальные обращались с ними, как с животными. Но когда раздавался зов, они редко отказывались. Болито никогда до конца не понимал этого. Одни говорили, что это из-за страха, другие – что истинной причиной были укоренившиеся традиции и суровая дисциплина флота. Но он верил, что дело было гораздо глубже. Военный корабль был образом жизни. Дело и Флаг часто уступали место любви людей, собравшихся на его переполненных палубах. Они сражались, чтобы защитить друг друга, чтобы отомстить за старых товарищей, павших в забытых битвах. И они сражались за свой корабль.

Он тихо произнёс: «Я собрал вас, господа, чтобы вы ясно увидели предстоящие трудности. Могут пройти недели, прежде чем мы получим помощь. Никто не знает, что намерены делать французы и способны ли они это сделать. Но при такой неопределённости за рубежом наше место — на море. Какие бы победы ни одержал противник в Европе, он не сможет одержать полную победу, пока наши корабли готовы встретить его».

Он увидел, как Херрик серьезно кивнул, а молодой Касвелл прикусил губу.

«У нас, как и прежде, будут ежедневные учения. Но на этот раз мы должны пойти дальше. Постарайтесь отвлечь людей от самих себя. Устраивайте соревнования, пусть даже самые незначительные, и старайтесь поощрять их всех. То, что раньше оставалось незамеченным, хорошее или плохое, станет событием, если одиночество и скука овладеют вами». Он поднял бокал. «Тост, господа. «Корабль, и да благословит его Бог».

Бокалы чокнулись, и собравшиеся офицеры ждали продолжения речи Болтихо.

Он сказал более решительно: «Учитывая сокращение наших рядов, я решил повысить мичмана Гордона до исполняющего обязанности лейтенанта. Он будет помогать мистеру Рука с верхней батареей».

Он замолчал, пока остальные гардемарины хлопали Гордона по плечам, и его лицо, усыпанное крупными веснушками, расплылось в удивлённой улыбке. Болито быстро взглянул на Рука и заметил, что тот молча кивнул в знак согласия.

Выбор был сделан осознанно. Гордон был с Рука, когда тот штурмовал и захватил маяк Сент-Клар. Казалось, они отлично ладили, и он подозревал, что это было связано с тем, что оба происходили из старинных и знатных семей. Дядя Гордона был вице-адмиралом, и это знание могло помочь Рука сдержать свой гнев.

«Кроме того, — стих гул голосов, — я думаю, один из помощников капитана мог бы нести вахту, пока мистер Фаулер не поправится».

Инч поднял взгляд. «Могу ли я предложить Банса, сэр? Он очень надёжный человек».

«Можете, мистер Инч. Можете заняться этим прямо сейчас». Он увидел, как Инч кивнул и отпил ещё глоток из своего стакана. Какая перемена в этом человеке. Возможно, в нём самом. Из пятого и младшего лейтенанта он поднялся до четвёртого, но, что ещё важнее, обрёл уверенность в себе, необходимую для этого.

Все посмотрели на световой люк, когда приглушённый голос крикнул: «Аваст там! Что, чёрт возьми, вы делаете?» Послышался топот ног, а затем тот же голос проревел: «Палуба! Человек за бортом!»

Когда офицеры бросились к двери, было слышно, как Госсетт кричит: «Убрать бизань-марсы!» Отозвать шлюпку!

На шканцах было совсем темно, и ни одной звезды не было видно за неподвижными облаками. Люди спешили по трапам, а справа от кормы Болито слышал, как команда шлюпки в отчаянии падает друг на друга, подгоняемая голосом, объявившим тревогу.

Болито резко спросил: «Что случилось, мистер Госсетт? Как этот человек упал за борт?»

Банс, коренастый помощник капитана, о котором только что упомянул Инч, протиснулся сквозь бегущих и коснулся его лба. «Я видел его, сэр. Я был у штурвала, когда один из моих парней менял лампу нактоуза». Он содрогнулся. «Я поднимаю глаза, сэр, и на меня смотрит это лицо! Боже, это было ужасно, и я молю своего Создателя, чтобы я никогда больше не видел ничего подобного!»

Корабль пьяно раскачивался, хлопающие паруса с грохотом и залпом ударялись о реи и мачты, а откуда-то из-за высокой кормы Болито слышал хлопанье весел и выкрики команд рулевого.

Банс добавил: «Это был мистер Фаулер, сэр. Он снял всю свою одежду и нес в руках зеркало. Он плакал, как ребенок, сэр, и все это время мы смотрели на его лицо».

Из темноты раздался анонимный голос: «Всё верно, сэр! Разрез от глаза до подбородка, и носа нет вообще!»

Болито медленно пошёл к сетке. Бедный Фаулер. Он был красивым лейтенантом, пока французский офицер не сразил его рядом с собой.

Он услышал, как Банс сказал Херрику: «Я пытался остановить его, сэр, но он просто сошёл с ума! Он был почти голым, и я не смог его остановить». Он снова вздрогнул. «Он просто продолжал бежать и нырнул прежде, чем мы смогли его достать!»

Болито наблюдал, как лодка погружается и поднимается на черной как смоль воде, а весла высекают яркие фосфоресцирующие узоры, которые, казалось, липли к лопастям, словно призрачные водоросли.

«Ничего не вижу, сэр!» Рулевой стоял прямо в своей лодке.

Болито коротко сказал: «Отзовите лодку, мистер Херрик, и верните корабль на курс».

Он прошёл мимо молчаливых, наблюдающих фигур и увидел, как Инч пытается утешить мичмана Лори, который был близким другом Фаулера. Он сказал: «Мистер Инч, похоже, вы теперь третий лейтенант. Надеюсь, это последнее повышение, которое вы получите таким образом».

Затем он вошёл в свою каюту и оглядел разбросанные бокалы. Он попытался вытащить пробку из графина, но она застряла, и из-за больной руки он не мог за неё ухватиться. «Гимлеттл!» Он с силой ударил графином по столу, и слуга, встревоженный, вбежал в каюту. «Принесите мне бокал вина, и побыстрее!»

Поднеся его к губам, он увидел, что рука его сильно трясётся, и ничего не мог с этим поделать. Но на этот раз это была не лихорадка. Он чувствовал, как гнев и отчаяние поднимаются в нём, словно поток, и изо всех сил старался удержаться, чтобы не швырнуть стекло в переборку. Он винил себя не в смерти Фаулера, а в том, что позволил ему остаться в живых. Ему следовало оставить его умирать в пылающем «Фэрфаксе». По крайней мере, он был бы избавлен от мучений и ужаса, от мучительных часов, пока он перебирал бинты, а его потрясённый разум зацикливался на том, что лежало под ними.

Фаулера бы запомнили как храброго человека. А не как бедную, обезумевшую развалину. Почему у мёртвых нет достоинства? Как могло случиться, что человек, которого ты знал, чьи привычки были так же знакомы, как и твои собственные, мог за считанные секунды превратиться в ничто? В пустую оболочку.

Он разбил стекло. «Еще!»

И он только что закончил рассказывать остальным о событиях, способных терзать умы людей. Фаулер, казалось, был уже не человеком, а событием!

Он подумал о Помфрете и о том, что тот делал с ним, со всем его кораблём. «Чёрт тебя побери! Чёрт тебя побери!» Его голос дрожал от гнева, так что Гимлетт отпрянул, как побитая собака.

Затем он одним яростным усилием взял себя в руки. «Всё в порядке, Гимлетт. Не бойся». Он поднёс бокал к фонарю и подождал, пока вино осядет и застынет в луче, словно кровь. «Я не кричал на тебя. Можешь идти».

Оставшись снова один, Болито тяжело сел и через несколько мгновений вытащил из пальто сложенное письмо девушки и начал читать.

15. ЛЮДИ НА ПЕРВОМ МЕСТЕ

Если Болито и был готов поддержать боевой дух своего корабля перед лицом изоляции, навязанной Помфретом, реальность оказалась гораздо хуже, чем он ожидал. Неделя за неделей «Гиперион» продолжал свой, казалось бы, бесконечный патруль, огромный, пустой прямоугольник открытого моря, лишь изредка нарушаемый далёким побережьем Франции или мрачной тенью острова Козар.

Дважды они встречались со шлюпом «Шантиклер», но Болито не узнал ничего, что могло бы развеять его нарастающие опасения. Судьба шлюпа была почти столь же плачевной, как и его собственная, поскольку непредсказуемая средиземноморская погода с её внезапными шквалами и сводящими с ума штилями сокрушала столь маленькое судно. Беллами, его командир, был так же озадачен полным отсутствием новостей из штаба Помфрета, как и он сам. Слухов было больше, чем фактов. Говорили, что французы обстреливают Сен-Клар из осадных орудий, что бои подошли так близко к городу, что ходить по улицам стало опасно.

Но на борту «Гипериона» смутные домыслы были столь же неважны, сколь и далеки, ибо на его переполненных палубах реальность существовала только сегодня и послезавтра. И Болито знал, что его люди изо всех сил старались не показывать своего разочарования и негодования. Они подчинились его желаниям, и целый месяц на корабле царили состязания и дружеское соперничество всех видов и форм. Призы вручались за лучшую резьбу по кости и резные модели, за хорнпайпы и джиги, даже за бесчисленные мелкие вещицы, сделанные с любовью и заботой старшими руками. Маленькие, изящные табакерки, вырезанные и отполированные из закаленных кусочков солонины, гребни и броши, сделанные почти из костей и осколков стекла.

Но долго так продолжаться не могло. Мелкие споры перерастали в драки, жалобы разрастались и распространялись по тесному коллективу корабля, и однажды разъярённый матрос ударил младшего офицера по лицу. За этим, конечно же, последовала порка. Вскоре последовали и другие.

И офицеры не были застрахованы от распространяющейся болезни недовольства и беспокойства. В кают-компании состоялась карточная игра, когда Рук обвинил кассира в мошенничестве. Если бы не решительное вмешательство Херрика, они могли бы поплатиться за это. Но даже его бдительный взгляд не мог предвидеть всего.

Единственным союзником Болито была погода. С каждой неделей она значительно ухудшалась, и часто моряки были настолько измотаны, что после того, как в течение часа ставили паруса и снова брали рифы, у них не оставалось сил даже на еду. Впрочем, сейчас там было нечем поживиться. Свежие продукты, которые Болито получал от Сент-Клара, вскоре исчезли, и весь корабль перешёл на скромный рацион из солёной говядины или свинины, хрустящих сухарей и почти ничего больше.

На одиннадцатой неделе, когда «Гиперион» шел крутым бейдевиндом на южном участке своего патрулирования, резкий шторм, сопровождавший их в течение нескольких дней, ослаб и отступил, а вместе с переменой погоды пошел дождь.

Болито стоял у наветренной стороны квартердека и смотрел, как дождь надвигается на его корабль, словно стальной занавес. На нём не было ни пальто, ни шляпы, и он позволял дождю обильно мочить лицо и грудь, пока не промок насквозь. После прогорклой корабельной воды, дождь ощущался и имел вкус чистого вина, и, стоя, щурясь от ветра, он заметил, что некоторые из его людей, работавших на верхней палубе, тоже стояли под ливнем, как и он сам, словно пытаясь избавиться от отчаяния.