Эллдэй крикнул: «Вперёд, капитан! Мы будем рядом через…»

Еще один выстрел из «Кннистера» обрушился на палубу, высекая искры из вздымающегося пламени и срезая еще больше бегущих фигур, пока Фаулер гнал своих людей к корме.

Сетон прижал руку к плечу и слабо произнес: «Я ранен, сэр!» Затем он упал, и когда к нему поспешил матрос, «Фэрфакс» с силой вонзил свой обугленный бушприт в передний такелаж «Сафира», словно копье.

Фаулер кричал: «Вернитесь, сэр! Скорее, нас берут на абордаж!»

Мужчины спрыгивали вниз, уже на палубе шлюпа, и пока одни бежали к огню, другие пробирались сквозь клубы дыма, стреляя из пистолетов или нанося удары как раненым, так и живым.

Болито увидел, как на него мчится французский моряк, и почувствовал, как пуля пролетела мимо его щеки, прежде чем он успел вытащить пистолет из-за пояса. Оружие подпрыгнуло в его руке, и он увидел, как мужчина вильнул и закричал, царапая грудь, прежде чем снова провалился в дым. Он бросил пистолет в другую закутанную фигуру и выхватил шпагу. На шканцах появилось ещё больше фигур, их руки, словно слепые, шарили по дрейфующей завесе дыма и пепла. Болито смутно заметил, что часы снова бьют, но уже под другим углом, и понял, что оба судна теперь дрейфуют вместе. Кому-то на борту французского судна наконец-то удалось перерезать якорный канат, но когда мощный порыв ветра на мгновение рассеял дым, он увидел языки пламени, взметнувшиеся по такелажу, и понял, что спасать судно уже слишком поздно.

Дым снова опустился удушливым облаком, и он слышал, как ветер гонит пламя по палубе шлюпа, как искры с шипением взмывают в небо за топ-мачтой. Вокруг него люди дрались и кричали, их крики прерывались резким лязгом стали и редкими выстрелами пистолета. Он чувствовал, как палуба прогибается под ним, как вибрируют сами балки, когда вода заливает кренящийся корпус. Это была гонка между огнём и морем, и, выполнив свою работу, «Фэрфакс», казалось, стремился уйти под воду, хотя бы чтобы скрыть свои страдания и избежать разрушений, которые они ему причинили.

Фаулер снова был рядом, его меч блестел в пляшущих языках пламени, пока он отбивал клинки, когда из дыма появлялось все больше французов.

Он крикнул, перекрывая грохот: «Мы должны оставить раненых, сэр!» Он рванулся вперёд и вниз, и один из солдат с криком повалился на фальшборт. Когда он упал, палуба за его спиной словно разверзлась, и между обугленными досками вырвалось ещё больше обжигающего пламени, так что он завертелся, словно туша на вертеле, его волосы горели, а крики терялись в ужасающем реве пламени, вырывавшегося с палубы снизу.

Болито споткнулся и обнаружил, что Сетон всё ещё лежит у поручня, подложив голову под руку, словно спит. Матрос, который должен был отвести его на гичку, либо сбежал, либо уже был убит, и Болито, словно в безумии, стоял верхом на нём, сразив мечом напавшего матроса и замахнувшись, чтобы схватить другого, который боролся с Аллдеем у штурвала.

Но шансы росли. Долго так продолжаться не могли. Казалось, французы были настолько обезумевшими от ярости и отчаяния, что больше стремились уничтожить горстку британских моряков, чем спасти себя или свой корабль.

Фаулер выронил меч и закрыл лицо руками. Он дико закричал: «О, Иисус! О, Боже!». И в пляшущем пламени кровь, хлынувшая по его шее и груди, блестела, как чёрное стекло.

Он упал, задыхаясь, на колени, и французский лейтенант, без шляпы и в мундире, опаленном почти до спины, рванулся вперед, чтобы ударить его по незащищенной голове. Болито шагнул вперед, но зацепился ногой за расколотую доску и увидел, как клинок офицера изменил направление, рассекая воздух со всей своей силой. Из последнего усилия Болито удержал равновесие и инстинктивно выбросил левую руку, чтобы защититься. Он почувствовал, как клинок ударил его по предплечью, и ощутил цепенеющую боль, словно его лягнула обезумевшая лошадь. Французский лейтенант скользнул вбок, почти отброшенный на палубу силой своего удара, и в надвигающемся огне его лицо сияло, как маска, глаза яркие и пристально смотрели, когда он смотрел, как меч Болито косит над телом Сетона, острое как бритва лезвие сдерживало пламя до момента удара. Он даже не закричал, а поковылял назад, впиваясь пальцами в живот, его спина была согнута, словно в каком-то гротескном реверансе.

Весь день кричал: «Она уходит, капитан!»

Болито моргнул и попытался стереть пот с глаз. Но рука его осталась прижатой к боку, и с чувством потрясенного недоверия он увидел, как кровь стекает по боку, пропитывая ногу и растекаясь по палубе у его ног. Ошеломлённый, он встряхнулся и посмотрел на нос. Огромное пламя переместилось к «Сафиру», и он видел, как свёрнутые паруса и просмоленный такелаж взметаются огненными струями, а другие, меньшие пожары, подгоняемые ветром, перекидываются на корму и сжигают всё, к чему прикасаются. Сквозь заброшенные орудийные порты нутро корабля пылало красным, как раскалённая печь, и, наблюдая, он видел, как люди слепо прыгают через борт, крича друг другу или жалобно крича, когда их держали, а затем перемалывали в кровавое месиво два пылающих корпуса.

Но палуба шлюпа быстро погружалась, и снизу он слышал шипение морской воды, торжествующе хлынувшей на тушение пламени. Фок-мачта полностью сгорела, а он даже не заметил этого среди дикости разрушений и смерти вокруг. Трупы свисали с кренящейся палубы, а несколько раненых, скуля, отползали от пламени или предпринимали последние попытки добраться до кормы.

Эллдэй крикнул: «Шлюпка свободна! Идемте, капитан, я помогу вам перебраться!»

Болито всё ещё оглядывался по сторонам, ожидая возможности сразиться, отбить очередную атаку. Но он делил палубу с трупами.

Эллдэй закричал: «Их больше нет! Вы с ними покончили!» Затем он увидел руку Болито. «Вот, капитан! Возьми мою руку!» Они закружились вместе, когда шлюп тяжело накренился на бок, а небольшие палубные орудия сорвались с креплений и с визгом перелетели на другой фальшборт или с шипением рухнули в одну из огромных огненных воронок.

Болито процедил сквозь зубы, его лицо покрылось потом, а боль впилась в руку, словно раскалённые добела клещи. «Мальчишка! Хватай его, Олдэй!» Резким движением он вложил липкий клинок обратно в ножны и здоровой рукой подтянулся к гакаборту, пока Олдэй подхватил потерявшего сознание мичмана и перекинул его через плечо.

Он увидел О'Нила у перил, обнаженного по пояс, который обматывал рубашкой лицо Фаулера, в то время как лейтенант раскачивался из стороны в сторону, его слова захлебывались тканью и кровью.

Баржевый матрос сказал: «Эй, я сделал, что мог, сэррл». Он пригнулся, когда одно из орудий шлюпа взорвалось от жара, словно выстрелило чьей-то невидимой рукой. «Бедняга потерял почти всё лицо!»

Болито удалось прохрипеть: «Вот это выступление! Нам придется ради него подпрыгнуть!»

Он почти не помнил падения, но чувствовал, как соль хрустит в лёгких, как прохладный воздух обдаёт лицо, когда он выныривает на поверхность. Гибка словно возвышается над ним, и вот Пайпер с обезьяньей мордой, чёрной от грязи, тычет в неё кинжалом, и голос его пронзителен, как у женщины.

«Вот и капитан! Держите его, ребята!»

Болито ухватился за планшир и захрипел: «Помогите мистеру Фаулеру и Сетону!»

Вода была на удивление холодной, смутно подумал он, и, подняв глаза, увидел, что над клубами дыма небо было бледным и беззвёздным, а чайки, сердито кружившие высоко над гаванью, были тронуты золотом. Не от пожаров, а от солнца. Пока люди гибли, а корабли сгорали, рассвет уже полз по далёкому горизонту. Он был ещё больше изумлён, когда повернул голову: там, где должна была быть церковная башня, возвышался высокий мыс, а над ним, сверкая белизной под фонарём, стоял маяк.

Он с трудом сдерживал боль, когда другие руки втащили его на борт, где он, задыхаясь, лежал рядом с Оллдеем и остальными. Ему хотелось закрыть глаза, поддаться надвигающейся завесе тьмы, которая ждала, чтобы облегчить его нарастающую агонию. Не слышать взрывов пороха и грохота падающих рангоутов, когда «Сапфир» начал опускаться на дно, его орудийные порты уже были залиты водой, а главная палуба была охвачена огнём от носа до кормы.

«Сколько мы потеряли?» Он схватился за колено Олдэя, пока Пайпер пытался остановить кровь на его руке. «Скажи мне, приятель!»

Простое лицо Олдэя сияло слабым солнечным светом, и когда он смотрел на Болито сверху вниз, тот казался каким-то отстранённым и неуязвимым. Он тихо произнёс: «Не бойтесь, капитан. Чего бы это ни стоило, оно того стоило». Затем с помощью Пайпер он поднял плечи Болито над закопчённым планширем, пока гребцы, опираясь на свои ткацкие станки, с благоговением смотрели на его лицо.

«Сапфир» почти исчез, и от некогда гордого корабля мало что осталось. Вместе со шлюпом он прошёл всю гавань, а теперь, изрешечённый и пылающий, он сел на мель под захваченным маяком.

Но Болито не обращал внимания ни на неё, ни даже на несколько обломков, покачивающихся на волнах, отмечая прохождение последних останков «Фэрфакса». Посреди пролива, с поднятыми, кроме марселей и стакселя, парусами, его старый «Гиперион» входил в гавань. Порты были открыты, и, когда судно слегка приближалось к якорной стоянке, рассветные лучи освещали его двойной ряд орудий, окрашивая его округлый корпус в золото.

Болито облизал пересохшие губы и попытался улыбнуться, увидев морпехов Эшби, выстроившихся плотным каре на квартердеке, и услышав слабые звуки небольшого корабельного оркестра. Они были еле слышны из-за ликующих криков.

Приветственные возгласы от мужчин, выстроившихся вдоль реев, и тех, кто ждал, когда можно будет бросить большой якорь. От канониров в ярких головных платках и от стрелков на марсах.

Когда тень старого семьдесят четвёртого прошла мимо оторванной стрелы, он увидел Инча, стоящего в своём катере и размахивающего шляпой; его голос терялся вдали, но его гордость и облегчение были ещё более очевидны.

Олдэй мягко сказал: «Посмотрите вон туда, капитан». Он указал на мыс, где артиллерийские укрепления из сырой земли и камней выделялись, словно шрамы, на мокрой от дождя траве.

Над спрятанными орудиями развевался флаг, но не трёхцветный. Он был бледным и хрупким, легко поднимаясь на затихающем ветру, так что в солнечном свете отчётливо виднелась золотая эмблема геральдической лилии.

Олдэй сказал: «Вы дали им знак, капитан! Вот вам и ответ!»

Фаулер хрипло пробормотал под окровавленной рубашкой: «Моё лицо! О, Иисусе, моё лицо!»

Но Бблито снова взглянул на свой корабль, который спокойно плыл по ветру, его паруса развевались, словно знамена, а якорь приземлился в нескольких ярдах от того места, где был пришвартован «Сафир».

Лодки осторожно отплывали от берега, каждая с роялистским флагом, и каждая была заполнена махающими и приветствующими горожанами.

Аллдей сказал: «На весла! Уступите дорогу всем!» И, обращаясь к шлюпке, которая уже была в полном составе, добавил: «Они идут к капитану, ребята!» Затем он посмотрел на Болито и улыбнулся. «И вот они

должен!'

13. ВОЗВРАЩЕНИЕ В КОЗАР

Команда баржи вскинула весла и замерла на скамьях, пока лодка аккуратно скользила вдоль причала, где ее мгновенно прикрепили к большим ржавым железным кольцам.

Болито закутался в плащ и осторожно ступил на истертые ступени, затем постоял несколько мгновений, оглядываясь на переполненную гавань. Наступил вечер, и в пурпурных сумерках корабли, стоящие на якоре, выглядели мирно, даже весело, с мерцающими фонарями и светящимися орудийными портами, распахнутыми настежь, чтобы прогнать дневную жару и влажность. Флагманский корабль «Tenacious», стоявший на якоре посреди реки, украшали гирлянды цветных фонарей, и, стоя на старом причале, Болито слышал, как кто-то из его команды поёт одну из печальных песен, любимых моряками всего мира.

Теперь, оглядываясь, он с трудом верил в то, что произошло столько всего: что именно сегодня на рассвете «Гиперион» проплыл мимо пылающего «Сафира», чтобы взять на себя командование портом. Он болезненно расслабил руку под плащом и почувствовал, как острая боль пронзила его, словно огонь. Без усилий он мог вновь пережить мучительные минуты, когда Роулстон резал рукав пальто и рубашку на зияющей ране, и кровь хлынула снова, когда он вытаскивал остатки ткани из глубокого пореза, оставленного клинком французского лейтенанта. Он осторожно пошевелил каждым пальцем по очереди, стиснув зубы от внезапной боли, но благодарение Богу, что хирург не счёл необходимым ампутировать ему руку.

Херрик вылез из лодки и встал рядом с ним. Он сказал: «Трудно поверить, что мы во Франции, сэр. Корабли выглядят так, будто им здесь самое место».

Это было правдой. Через несколько часов после прибытия эскадрона Помфрета в бухту транспорты были разгружены, и солдаты с благодарностью построились под ярким солнцем, прежде чем двинуться через город вглубь страны к холмам и занять позиции вдоль прибрежной дороги. Помимо пехоты полковника Коббана и небольшого отряда лёгкой артиллерии, там находились тысяча испанских солдат и целый эскадрон их кавалерии. Последние выглядели великолепно и гордо в своих бледно-жёлтых туниках. На прекрасных лошадях они проскакали по узким улочкам, вызывая восхищенные взгляды толп горожан и приветственные крики многочисленных детей, встречавших их по пути.

Но теперь город был похож на мёртвое место, ибо как только десант очистил улицы, Помфрет ввёл комендантский час. Узкие переулки, мост через реку и большинство главных зданий охранялись примерно двумястами пятьюдесятью морскими пехотинцами, высаженными с кораблей Помфрета, а по городу постоянно ходили пешие патрули, обеспечивая выполнение его приказов.

Боновое заграждение на входе не было заменено, но полдюжины сторожевых катеров регулярно сновали туда-сюда, а выпотрошенный корпус «Сафира» неподалеку напоминал им о цене небрежности и излишней самоуверенности.

Болито сказал: «Возвращайся к кораблю, Эллдей. Я подам сигнал к барже, когда она мне понадобится».