«Всё верно, сэр». Он оглядел просторную каюту. «Здесь был его дом, сэр. Семьи у него не было. Только корабль». Он снова сглотнул, словно испугавшись, что сказал лишнее. «Можно убрать, сэр?»

Болито задумчиво кивнул и вернулся к окнам. Пока что это было лучшее объяснение. При Тёрнере корабль стал для него домом, образом жизни, а не военным судном. И её команда, три года проведшая вдали от Англии, не испытывая ни сражений, ни трудностей, оказалась бы столь же неподготовленной к испытаниям блокады и войны.

Дважды в течение дня Куорм, первый лейтенант, навещал Болито, чтобы доложить о ходе операции. Под небрежными вопросами Болито он также более или менее признал, что Тернер — неплохой капитан, но лишённый воображения и даже апатичный.

Но было трудно понять истинные чувства Куорма. Ему было двадцать восемь лет, он обладал спокойным, но бескомпромиссным характером и производил впечатление человека, который просто ждал лучшего. Что ж, он мог себе это позволить, учитывая, что корабли вступали в строй повсюду, а потери и ранения уже образовались. Если он будет держаться подальше от неприятностей, то, возможно, в течение года у него появится собственный небольшой отряд. Отсутствие рекомендаций Тернера поначалу вызвало подозрения у Болито. Теперь, представляя себе своего предшественника, он начал понимать, что Тернер, вероятно, хотел, чтобы корабль и всё на борту, включая его офицера, остались прежними. Это было разумное, хотя и эгоистичное, объяснение, подумал он.

Был ещё один фактор в характере Тёрнера, который всё ещё вызывал у него беспокойство. В личных бумагах, которые Куорм открыл после его смерти, он оставил нечто вроде завещания. Там было несколько небольших завещаний дальним родственникам, но внимание Болито привлекла аккуратно написанная приписка в конце.

«… и следующему капитану этого корабля я оставляю и завещаю всю свою мебель и снаряжение, свои вина и личные вещи, с искренней и искренней надеждой, что он продолжит хранить их для собственного пользования и благополучия корабля».

Это была действительно необычная просьба.

Поначалу Болито намеревался поручить Оллдею собрать всё и отправить на берег гарнизону Рока. Но он спешно покинул Англию – так велико было его желание попасть на «Гиперион». Кроме формы и нескольких личных вещей, он приехал с немногим, что могло бы облегчить жизнь капитана линейного корабля. Теперь, оглядывая большую каюту, он передумал. Словно, согласившись на эксцентричные желания Тернера, он позволил ему остаться на борту. Пусть он и был мёртв и похоронен, но в капитанской каюте память о нём, казалось, висела над ним, словно незримое присутствие.

В дверь снова постучали, но на этот раз это был Куорм. Он держал шляпу под мышкой, и в отражённом солнечном свете его лицо выглядело настороженным.

«Я собрал офицеров в кают-компании, как вы приказали, сэр».

Пока он говорил, над головой прозвенели четыре колокола дневной вахты, и Болито догадался, что он ждал точного момента входа.

«Хорошо, мистер Куорм. Я готов». Он снял со спинки стула свой форменный китель и поправил шейный платок. «Я закончил читать журнал, можете взять его с собой».

Куорм промолчал. Вместо этого он посмотрел на старый меч, висевший на полированной переборке. Это было чуть ли не первым делом Эллдэя, когда он повесил его туда, и, проследив за взглядом Куорма, Болито вспомнил своего отца и отца до него. Даже в солнечном свете меч выглядел потускневшим и старым. Но он знал, что если бы он не привёз из Фалмута ничего, кроме этого меча, он был бы для него дороже всего остального имущества.

Он почти ожидал комментария от Куорма. Как и сделал бы Херрик. Он гневно встряхнулся. Продолжать эти бессмысленные сравнения было бесполезно.

Он холодно сказал: «Проведите нас, если вы того пожелаете».

С самого своего первого командования, крошечным шлюпом «Спарроу», Болито всегда старался неформально встречаться со своими офицерами при первой же возможности. Теперь, следуя за Куормом на квартердек и спускаясь по широкому трапу на главную палубу, он вдруг задумался о своих новых подчиненных. Он никак не мог избавиться от чувства нервозности, хотя раз за разом повторял себе, что им пора быть более осторожными.

Каюта находилась прямо под его собственной каютой, с такими же широкими иллюминаторами по всему носу. Но по бокам располагались крошечные каюты, а углы были забиты кингстонными ящиками и разбросанным личным снаряжением. Там же находились и две верхние батареи двенадцатифунтовок, и Болито на мгновение обрадовался, что, в отличие от каюты, его каюта избежит хаоса и разрушений, когда корабль выйдет в бой.

В кают-компании было многолюдно, ведь помимо пяти лейтенантов и офицеров морской пехоты, Болито позаботился о том, чтобы присутствовали также мичманы и старшие уорент-офицеры. Именно эти последние и были настоящим связующим звеном между

между ютом и полубаком, как он знал по горькому опыту.

Он сел во главе длинного стола и положил шляпу рядом со свёрнутой картой. «Садитесь, джентльмены, или вставайте, если хотите. Я не хотел бы, чтобы вы меняли свои привычки ради моего временного удобства». Раздался вежливый смех. В конце концов, капитан был всего лишь гостем в кают-компании, хотя Болито часто задавался вопросом, что может случиться, если ему откажут в такой привилегии. Он медленно развернул карту, зная, что взгляды по-прежнему прикованы к нему, а не к ней.

«Как вам теперь известно, мы отплываем на соединение с лордом Худом. Известно, что в Тулоне есть определённые силы, которые, хотя и являются французами, решительно выступают против нынешнего революционного правительства и, при поддержке, вполне могут стать инструментом для его свержения. Демонстрируя свою силу и используя любую возможность для преследований вражеских судов, мы можем попытаться изменить ситуацию». Он поднял взгляд и увидел лицо молодого Сетона, обрамлённое плечами двух морских пехотинцев.

Он спокойно продолжил: «К середине июля лорд Худ будет располагать достаточными силами, чтобы всё это стало возможным. Потребуется каждый корабль. Поэтому крайне важно, чтобы каждый офицер приложил все усилия, чтобы не тратить силы и силы на подготовку». Он оглядел их напряжённые лица. «Возможно, в течение некоторого времени мы не сможем вернуться сюда или на какую-либо другую базу снабжения, вы это поняли?»

Куорм тихо сказал: «Думаю, у второго лейтенанта есть вопрос, сэр».

Болито взглянул туда, где на одном из сундуков сидел томный, скучающий молодой офицер. Он сказал: «Я забыл ваше имя».

Лейтенант холодно взглянул на него. «Сэр Филип Рук, сэр».

В его тоне не было ничего дерзкого, но Болито увидел в его светлых глазах вызов.

«Ну, мистер Рук, и в чем же вопрос?» — голос Болито был столь же спокоен.

Рук произнёс тем же ровным тоном: «Мы в строю уже три года. Дно корабля зелёное, как трава, а сам он медлителен, как старая корова». Послышался ропот, который можно было принять за согласие, и он продолжил: «Капитана Тёрнера заверили, что нас освободят от нашей стоянки в Бресте и что мы вернёмся в Портсмут в течение месяца».

Болито задумчиво смотрел на него. Рук первым вышел из-под маски.

Наконец он произнёс: «Капитан Тёрнер мёртв. Но я уверен, что он не хотел бы, чтобы его корабль упустил возможность выполнить свой долг».

Хирург Роулстоун, маленький, болезненного вида человек с измятым, словно сырое сало, лицом, вскочил на ноги. «Я сделал всё, что мог, сэр! Он умер от сердечного приступа». Он дико оглядел кают-компанию. «Он сидел за столом. Говорю вам, ему уже ничем не поможешь!»

Рук сердито посмотрел на него. «Что ты об этом знаешь, парень? Ты больше привык к мясницкому ножу, чем к любому лекарству!»

Эшби, капитан морской пехоты, втянул живот и стряхнул пылинку со своей обтягивающей формы. «Он был хорошим человеком. Мы все скучаем по нему, понимаешь». Он пристально посмотрел на Болито. «Но я согласен с вами, сэр. Это война. Главное — борьба, да?»

Болито сухо улыбнулся. «Спасибо, Эшби. Это очень обнадеживает».

Затем он взглянул на Госсетта, капитана корабля. Это был мужчина огромного роста, и, хотя он сидел за столом, его голова была почти на одном уровне с головой жалкого хирурга. «А вы, мистер Госсетт? Каково ваше мнение?»

Госсетт уперся кулаками в полированное дерево и пристально посмотрел на них. И правильно сделал. Они были словно два огромных куска мяса.

Он глубокомысленно произнес: «У нас есть хороший запас рангоута и парусов, сэр. Корабль, конечно, старый, но он всё ещё может справиться с более молодыми и лучшими судами». Он ухмыльнулся так, что его маленькие блестящие глаза утонули в загорелом лице. «Однажды я вывел из боя старую семидесятичетырёхтонку с одной мачтой, и нижняя орудийная палуба была затоплена!» Он усмехнулся, словно это была отличная шутка. «Лягушки сочтут нас достаточно готовыми, если дадут нам мерку, сэр».

Болито встал. Он начал бурлить. Следующие несколько дней расскажут ему больше об этих людях.

Он коротко сказал: «Хорошо, джентльмены. Ветер всё ещё свежий с северо-запада. Мы поднимем паруса в течение часа». Он взглянул на застывшее лицо Куорма. «Соберите всех через тридцать минут и приготовьтесь поднять якорь. У нас впереди ещё девятьсот миль, прежде чем мы увидим эскадру. Постарайтесь использовать их с толком». Он оглянулся на остальных. «Все вы».

Когда они расстались у двери, он быстро вышел из кают-компании и поднялся на залитую солнцем квартердек. Он не знал почему, но начало было неудачным. Возможно, его всё ещё мучила лихорадка, а может, он слишком устал от ожидания и волнений. С другой стороны, вполне возможно, что он был не готов к такому кораблю, как «Гиперион».

Он постоял еще немного и посмотрел на возвышающиеся мачты и на крошечные фигурки, работающие наверху, словно беспечные обезьянки.

Эллдэй прошёл по палубе и сказал: «Я приказал Гимлетту разложить ваше морское снаряжение, капитан». Он глубоко вздохнул и добавил: «Я буду рад снова выйти в море на своём собственном корабле. Мне немного надоели эти холмы и однообразные виды каждый день».

Болито обернулся и остановился. Слишком легко было выместить усталость и гнев на Оллдэе.

«По крайней мере, женщины в Фалмуте отдохнут от твоих визитов, Олдэй!»

Рулевой смотрел Болито вслед, пока тот не скрылся под кормой, а затем широко улыбнулся. Вслух он пробормотал: «Вам не о чем беспокоиться, капитан. Вы не изменились, и ничто вас не изменит!»

Затем он оперся на сети и посмотрел на корабли, стоящие на якоре в заливе.

2. ПРОЯВЛЕНИЕ УВЕРЕННОСТИ

Болито вышел из каюты и быстро направился к шканцам. Под защитой кормы двое рулевых с косичками застыли у большого двойного штурвала, но Болито задержался лишь на мгновение, чтобы взглянуть на компас. Северо-восток через север. Казалось, что карта была направлена в этом направлении уже несколько дней. Восемь долгих дней с тех пор, как «Гиперион» покинул Гибралтар, продвижение было медленным и мучительным, корабль мог поддерживать в среднем лишь три узла. Дважды они попадали в штиль, и с момента снятия с якоря прошли в общей сложности всего пятьсот двадцать миль.

Но, выйдя на яркий полуденный свет, Боллто не только почувствовал, но и увидел разницу. Несколькими минутами ранее запыхавшийся мичман вбежал в свою каюту, чтобы сообщить, что лёгкий, безмятежный бриз наконец-то освежился. Взглянув на мачтовый шкентель, он увидел, как тот порывисто дует по траверзу, а недавно поставленные паруса наполнились воздухом и загудели с новой силой.

Куорм отвернулся от палубного ограждения и коснулся шляпы. «Я поставил брамсели, сэр. Будем надеяться, что ветер сохранится». Он выглядел напряжённым.

«Так и будет, мистер Куорм». Болито не носил ни пальто, ни шляпы и испытывал нечто вроде чувственного удовольствия, когда ветер трепал его рубашку и освежал сухие губы. «Мы немедленно отправим к ней королевскую семью».

Он оперся руками о высохший на солнце поручень и посмотрел вниз, на главную палубу. Правый борт, шестнадцать орудий, был готов к бою, и расчёты, раздетые по пояс и обливающиеся потом, завершали очередное упражнение. Внизу, с нижней орудийной палубы, он слышал визг и грохот траков, когда тяжёлые двадцатичетырёхфунтовые орудия последовали их примеру, и, не поднимая глаз, сказал: «Пятнадцать минут до начала боя сегодня, мистер Куорм. Этого недостаточно».

«Люди устали, сэр», — Куорм постарался ответить уклончиво. «Но сегодня, мне кажется, есть некоторое улучшение».

Болито хмыкнул. Учитывая, что корабль так долго находился в строю с одной и той же компанией, общая морская подготовка и парусная подготовка были на высоте. В постановке и убирании парусов требовалась ловкость, которая сухопутному жителю могла показаться почти небрежной. Болито знал по опыту, что среднестатистический военный корабль, впервые выходящий в море со своим экипажем, состоял скорее из загнанных и неловких сухопутных моряков, чем из опытных матросов, и был за это благодарен. Но линейный корабль – не фрегат. Его мореходные качества обычно ограничивались удержанием позиции и сближением с противником, а не какими-либо тонкими манёврами. Только когда он оказывался на траверзе противника, где оставался до победы или поражения, можно было оценить его истинную ценность. И что бы на самом деле ни думал Куарм, Болито знал, что артиллерийское вооружение «Гипериона» было ужасающим.

Каждый день и весь день он тренировал орудия во всех возможных ситуациях, которые только мог себе представить. От основного вооружения до коротких карронад, от квадровых

– '- тердекские двенадцатифунтовые орудия против морской пехоты, обстреливавшей их мушкетами, он без передышки изучил каждое оружие и каждого человека. Если, как утверждал Куорм, и были какие-то улучшения, они всё ещё были далеки от удовлетворительных.

Наконец он сказал: «Мы снова проведем учения по использованию батареи правого борта. Передайте приказ».

Он заставил себя перейти на наветренный борт, пока Куорм выкрикивал распоряжения на главную палубу. Поскольку корабль лежал на правом галсе и тяжело кренился под освежающим ветром, орудия пришлось бы вручную прислонить к наклонившейся палубе, прежде чем можно было бы начать учения. Болито видел, как некоторые из менее занятых матросов прекратили работу, чтобы понаблюдать.