Он обернулся, услышав что-то похожее на вздох, и увидел худого мичмана, уставившегося на возвышающиеся мачты и свёрнутые паруса. Лицо его было полно страха, а рука, сжимавшая планшир, была жёсткой, как клешня.

Болито тихо спросил: «Сколько вам лет, мистер Сетон?»

Мальчик оторвал взгляд от корабля и пробормотал: «Ш-шестнадцать, сэр».

Болито серьёзно кивнул. «Ну, мне было примерно столько же лет, сколько и вам, когда я присоединился к кораблю, очень похожему на этот. В тот год был построен «Гиперион». Он криво усмехнулся. «И, как видите, мистер Сетон, мы оба всё ещё здесь!»

Он видел, как эмоции сменяли друг друга на бледном лице мичмана, и порадовался, что тот не упомянул, что описанный им случай был его вторым кораблем. В то время, с двенадцати лет, он постоянно находился в море. Он задавался вопросом, почему отец Сетона так поздно отправил его на флот.

Он выпрямил спину, когда лодка рванулась вперед к входному порту, и раздался голос: «Эй, лодка?»

Олдэй сложил ладони рупором и крикнул: «Гиперион!»

Если и были сомнения, то теперь их не осталось. Каждый на борту знал, что этот прямой человек в шляпе с золотым галуном — его новый хозяин, человек, который, после Бога, обладал полной властью над жизнью каждого на своём корабле. Тот, кто мог высечь или повесить, так же как он мог вознаградить и признать ошибки или заслуги каждого, кто был под его началом.

Когда весла были брошены, а носовой матрос зацепился за грот-русла, Болито потребовалось всё его самообладание, чтобы удержаться неподвижно на корме. Как ни странно, именно страдающий морской болезнью мичман разрушил чары. Он попытался отползти к борту, но Олдэй прорычал: «Ещё рано, мой юный джентльмен!» Он вернул его на место и добавил: «Старшеклассники последними заходят в шлюпку, но первыми выходят, понятно?»

Болито пристально посмотрел на каждого из них и тут же забыл о них. Прижав меч к бедру (ведь он уже видел, как новоиспечённый капитан рухнул головой вперёд в баржу), он с трудом поднялся через резной и позолоченный входной люк.

Сняв шляпу, он был почти ошеломлён мгновенным откликом, который, казалось, доносился со всех сторон, сверху и снизу от его непокрытой головы. Приветствие, начавшееся с пронзительного визга волынок, когда его лицо показалось за бортом, разразилось диким крещендо, которое поначалу его разум с трудом распознавал. Барабаны и флейты небольшого морского оркестра, хлопки и щелчки мушкетов, приближающихся к действительности, и свист шпаг, завершающий общее приветствие.

Он чувствовал себя стиснутым алыми рядами морских пехотинцев, сине-белыми шеренгами собравшихся офицеров и, прежде всего, переполненными лицами и головами с косичками мужчин, которых спешно отозвали с их обязанностей по всему кораблю.

Ему следовало быть готовым, но в глубине души он понимал, что так долго служит на фрегатах, что этот внезапный всплеск цифр застал его врасплох. Когда его разум осознал это и взгляд быстро скользнул по ближайшему ряду сверкающих орудий, по свежеобработанной обшивке и туго натянутой паутине такелажа и вант, он, возможно, впервые осознал свою новую ответственность.

До этого момента он воспринимал «Гиперион» лишь как иной образ жизни. Теперь, когда группа внезапно замолчала, и высокий лейтенант с серьёзным лицом вышел ему навстречу, он понял своё истинное предназначение. Это осознание одновременно удивило и смирило его. Здесь, внутри своего толстого, стовосемнадцатифутового корпуса, «Гиперион» заключал в себе совершенно новый мир. Странное заточенное существование, в котором около шестисот офицеров и матросов жили, работали и, если требовалось, умирали вместе, но при этом оставались обособленными, каждый в своей собственной дисциплине и старшинстве. Неудивительно, что многие капитаны таких кораблей, как «Гиперион», были подавлены чувством власти и собственной важности.

Он заметил, что высокий офицер пристально смотрит на него, сохраняя бесстрастное выражение лица. Он сказал: «Лейтенант Куорм, сэр. Я старший на борту».

Болито кивнул. «Благодарю вас, мистер Куорм». Он сунул руку под пальто и вытащил свой патент. От шума и внезапного волнения он почувствовал слабость. После недель ожидания и волнений ему нужно было найти уединение в новой каюте. Этот Куорм выглядел достаточно компетентным офицером, подумал он. Внезапно он представил себе Херрика, своего бывшего первого лейтенанта на «Пларопе» и «Буре», и всем сердцем пожалел, что именно он, а не Куорм, вышел ему навстречу.

Куорм тихо двинулся вдоль шеренги офицеров, бормоча имена и добавляя небольшие пояснения об их обязанностях. Болито сохранял бесстрастное выражение лица. Для улыбок и общих приветствий было ещё слишком рано. Настоящие мужчины проявятся позже из-за этих чопорных, почтительных лиц. Но, казалось, они были довольно общей группой, смутно решил он, но их было так много после фрегата. Он прошёл вдоль шеренги, мимо лейтенантов и старших уорент-офицеров, туда, где с заворожённым вниманием ждали мичманы. Он подумал о молодом Сетоне и попытался понять, что тот думает об этом устрашающем зрелище. Скорее всего, ужас.

Двое морских офицеров, с белыми перевязями и серебряными пуговицами, застыли перед алыми рядами, а за ними, в толпе, расположились другие уорент-офицеры – профессионалы, решавшие, будет ли корабль жить или погибнуть. Боцман, плотник, бондарь и все остальные.

Он почувствовал, как солнце пригрело его щеку, и поспешно развернул бумаги. Он видел, как наблюдатели толпились, чтобы лучше слышать и видеть, а другие опускали глаза, когда он смотрел на них, словно боясь произвести дурное впечатление в такой ранний момент.

Он быстро и без эмоций прочитал поручение. Оно было адресовано Ричарду Болито, эсквайру, от Сэмюэля Худа, адмирала Красного флота, и требовало от него принятия на себя командования и командования капитаном корабля Его Британского Величества «Гиперион». Большинство матросов уже слышали подобные поручения, некоторые, несомненно, не раз, но, вчитываясь в чёткие, формальные формулировки, он ощущал тишину. Словно весь корабль затаил дыхание.

Болито свернул бумаги и вернул их в карман. Краем глаза он заметил, как Олдэй слегка отодвинулся к корме, к трапу на шканцах. Как всегда, он был готов обозначить путь к отступлению от формальности и неудобств.

Несмотря на солнце, освещавшее верхние части сетки гамака, он почувствовал головокружение и внезапный озноб. Но он стиснул зубы и заставил себя замереть перед морскими пехотинцами. Это был решающий момент в его жизни. Произведённое им впечатление на своих людей впоследствии могло определить их судьбу, как и его собственную. Внезапно ему представилась тошнотворная картина: он падает в новом приступе лихорадки, и все глаза смотрят на его позор и унижение, и, как ни странно, эта мысленная картина помогла ему успокоиться.

Он повысил голос. «Я не оторву вас надолго от ваших обязанностей, так как дел много. Лихтеры сейчас же подойдут к борту, так как я намерен воспользоваться попутным ветром и выйти в море сегодня днём». Он увидел, как двое лейтенантов обменялись быстрыми взглядами, и добавил твёрже: «Мне приказано безотлагательно взять этот корабль и присоединиться к эскадре лорда Худа у Тулона. Там мы приложим все усилия, чтобы удержать противника в его гаванях, но, если возможно, и когда это возможно, мы найдём его и уничтожим».

Среди моряков пробежал лёгкий ропот, и Болито догадался, что даже до последнего момента, когда корабль сняли с блокады Бреста и отправили в Гибралтар для приёма нового капитана, многие упёртые души на борту сохраняли веру в возвращение «Гипериона». Его слова, его новое поручение убили эту надежду намертво. Теперь же, с первым клочком паруса и лёгким дуновением ветра, каждая миля, проплывавшая под заросшим водорослями килем, уносила их всё дальше и дальше от Англии. Для многих это могло стать путешествием в один конец.

Он добавил уже спокойнее: «Англия воюет с тираном. Нам нужны все корабли и все верные люди, чтобы свергнуть его. Следите за тем, чтобы каждый из вас делал всё, что в его силах. Я тоже сделаю всё, что в моих силах».

Он повернулся на каблуках и коротко кивнул. «Продолжайте, мистер Куорм. Организуйте водные вечеринки и убедитесь, что у казначея достаточно свежих фруктов на борту». Он посмотрел через окутанный туманом залив в сторону Альхесираса. «С Испанией, нашим новым союзником, это не должно быть слишком сложно».

Первый лейтенант прикоснулся к шляпе. Затем он крикнул: «Ура королю Георгу!»

Болито медленно пошёл на корму, чувствуя себя опустошённым и замерзшим. Ответные крики были вполне готовы, но скорее из чувства долга, чем из-за эмоций.

Он поднялся по трапу и прошёл по просторной квартердеке. Опустив голову под корму, Олдэй тихо произнёс: «Здесь не нужно нырять, сэр». Он ухмыльнулся. «Теперь места для вас предостаточно».

Болито даже не услышал его. Не обращая внимания на сурового морского часового, он перешагнул через комингс и вошел в свою просторную кормовую каюту. В свой личный мир. Он всё ещё думал о корабле, когда Олдэй закрыл дверь и начал распаковывать один из своих ящиков.

Ричард Болито отодвинул несколько бумаг по столу и откинулся назад, чтобы дать глазам отдохнуть. Взглянув на карманные часы, он с удивлением понял, что почти шесть часов без передышки изучал судовые книги и записи, постоянно концентрируясь на звуках за закрытой дверью и на палубе.

Не раз он почти нарушал концентрацию, чтобы выйти на солнечный свет, хотя бы для того, чтобы убедиться, что распорядок дня корабля идет нормально, но каждый раз он заставлял себя сидеть спокойно и продолжать изучать дела «Гипериона».

Время и опыт покажут ему истинную силу и слабость его нового командования, но всего за несколько часов, проведенных в одиночестве в своей каюте, он уже выстроил в уме рабочую картину. Из прочитанного и изученного следовало, что «Гиперион» под командованием покойного капитана Тернера был воплощением нормы. В книге наказаний, которую Болито изучил в первую очередь и которую он всегда считал самой безопасной мерой для капитана корабля, если не для исполнения им своих обязанностей, был обычный список мелких проступков, с наказаниями в виде порки и понижения в звании, не более и не менее ожидаемыми. На станции в Вест-Индии сообщалось о нескольких смертях от лихорадки и несчастных случаев по неосторожности на борту, а в вахтенных журналах ничего необычного не отмечалось.

Болито ещё сильнее откинулся в кресле и нахмурился. Всё это было настолько обыденным, даже скучным, для корабля с таким прошлым и репутацией, как «Гиперион», что создавало ощущение безразличия.

Он снова оглядел свою новую каюту, словно пытаясь уловить хотя бы краткий образ её бывшего обитателя. Помещение было просторным, даже элегантным, решил он, и после тесноты фрегата оно казалось просто роскошным.

Дневная каюта, в которой он сидел, занимала всю ширину носа, более тридцати футов в длину, а высокие окна носа, под которыми находился красивый резной стол, сияли в лучах послеполуденного солнца и представляли перед его взором красочную панораму широкой гавани и стоящих на якоре судов.

Имелась такая же большая столовая, а на каждой балке — по небольшому отдельному отсеку: один для сна, а другой — для карт.

Внезапно повинуясь импульсу, он встал и подошёл к обеденному столу из красного дерева. На нём стояло ещё шесть дополнительных полок, так что, похоже, Тернер был щедрым гостем. Все стулья, включая длинную скамью под носовым окном, были обиты искусно выделанной зелёной кожей, а на обычном палубном покрытии из чёрно-белой клетчатой парусины лежал дорогой ковёр, стоимость которого, по мнению Болито, могла бы обеспечить матросов фрегата на несколько месяцев.

Он попытался успокоить свой уставший разум, сказав себе, что причиной его беспокойства была неуверенность в себе, а не истинная причина для беспокойства.

Он смотрел на себя в зеркало на переборке, отмечая хмурый лоб, сморщенный, и пятна пота на рубашке. Невольно он поправил прядь чёрных волос над глазом, коснувшись пальцами глубокого диагонального шрама под ним, который шёл вверх по линии роста волос. Странно было думать, что когда бешено взмахнувшая сабля ранила его, оставив след на всю жизнь, «Гиперион» уже тогда проходил в нескольких милях от места боя.

Раздался нервный стук в дверь, и перед Болито

мог говорить, она распахнулась, и взору предстал узкоплечий мужчина

в простом синем пальто, который нес серебряный поднос. Болито сердито посмотрел на него. «Ну?»

Мужчина с трудом сглотнул... «Гимлетт, сэр. Я ваш слуга, сэр». У него был писклявый голос, и с каждым слогом он обнажал ряд больших, выступающих вперед зубов, как у испуганного кролика.

Болито увидел, как взгляд мужчины метнулся к маленькому столику, на котором лежал его обед, нетронутый и, как не знал несчастный Гимлетт, никем не замеченный до этого момента.

Гнев Болито от того, что его потревожили, слегка смягчился. Страх на его лице был совершенно искренним. Известно, что разгневанный капитан приказывал высечь своего слугу за то, что тот просто пролил чашку кофе.

Гимлетт сказал: «Если вам это не нравится, сэр, я…»

«Я не был голоден». Ложь была подходящим компромиссом. «Но спасибо, Гимлетт, за идею». Он посмотрел на слугу с внезапным интересом. «Вы долго служили у капитана Тернера?»

— Да, сэр. — Гимлетт переступил с ноги на ногу. — Он был для меня прекрасным хозяином, сэр. Очень внимательным.

Болито слегка улыбнулся. «Я полагаю, вы из Девона?»

«Да, сэр. Я был главным конюхом в «Золотом льве» в Плимуте, но уехал вместе с капитаном Тёрнером, чтобы лучше послужить своей стране». Его взгляд внезапно упал на стопку бумаг на столе Болито, и он поспешно добавил: «Ну, у меня были небольшие неприятности с одной из горничных, сэр. Совместно это показалось наилучшим решением».

Болито улыбнулся ещё шире. Гимлетт, по-видимому, был уверен, что его покойный хозяин мог оставить письменное свидетельство истинной причины своего отъезда. Он спросил: «Значит, вы были с капитаном Тёрнером только во время плавания корабля в Вест-Индию? Вы не сходили к нему домой?» Последний вопрос был попыткой стереть с обеспокоенного лица мужчины выражение полного непонимания.