Херрик мельком взглянул на качающуюся стрелку компаса и увидел, что «Гиперион» всё ещё держит курс, почти строго на север, и задумался, сколько ещё погода будет против них. Прошло четыре дня с тех пор, как эскадра отплыла из Козара, но казалось, что прошёл не меньше месяца. Первые два дня прошли довольно хорошо, небо было ясным и пронизывающим, в то время как, в ответ на непрерывный поток сигналов Помфрета, корабли углубились на северо-восток в Лионский залив, чтобы любой французский корабль, рыскающий по нему, мог подумать, что они направляются к лорду Худу в Тулон, а не для выполнения какого-то собственного проекта. Затем, когда ветер изменил направление и усилился, а небо скрылось за низкими, чёрными брюхими облаками, сигналы Помфрета стали более гневными и требовательными, поскольку глубоко загруженные транспорты с убывающим успехом боролись за то, чтобы остаться на месте, и два шлюпа швыряло, словно вёсельные лодки, в нарастающей процессии разъярённых валов.

Шел дождь, но волнение на море было таким сильным, что было трудно отличить его от брызг, которые поднимались над наветренным фальшбортом и промочали до нитки борющихся матросов или царапали ноги людей наверху, когда они пытались удержать блестящие паруса, прежде чем они отрывались от реев, словно клочки бумаги.

На третий день Помфрет принял решение. Пока эскадра направлялась к северо-востоку от Сент-Клара и дрейфовала до окончания шторма, «Гиперион» должен был быть отделен и двигаться на юг для патрулирования южных подходов к небольшому порту до момента входа в него. Где-то на северной стороне залива одинокий фрегат «Бэт» сейчас, должно быть, бешено качался, пытаясь прикрыть противоположную оконечность.

Херрик гневно выругался, когда струя брызг, переваливаясь через сетки, обрушилась ему прямо в лицо, мгновенно стекая по животу и ногам, словно ледяной иней. Чем больше он позволял себе думать о Помфрете, тем сильнее злился. Было трудно думать о нём таким, каким он был сейчас, и всякий раз, когда Херрик пытался понять мотивы Помфрета, ему казалось, что он видит его таким, каким был когда-то на борту «Плавучего кругляша». Угрюмым, уклончивым и подверженным внезапным приступам слепой, беспричинной ярости. Странно, как в тесном, замкнутом мире флота никогда не удаётся избавиться от старых врагов, подумал он. И всё же друзья приходили и уходили, и их пути почти никогда не пересекались во второй раз.

Накануне вечером, когда руки снова роились в воздухе, чтобы убавить паруса, Херрик поделился своими мыслями с Болито. Но тот не желал обсуждать ни адмирала, ни его мотивы, и Херрик понимал, что был несправедлив, даже упомянув о своих сомнениях. Болито был настоящим другом и человеком, которым Херрик восхищался больше всех остальных, но прежде всего он был капитаном. Человеком, изолированным бременем своего командования и неспособным обсуждать ни доблесть, ни недостатки своего начальника, независимо от того, во что тот верил в глубине души.

Но Херрик твёрдо стоял на своём убеждении, что Помфрет, каких бы навыков он ни достиг за эти годы, никогда не забывал о старых обидах. Он был жёстким и безжалостным – качества, достаточно распространённые в Службе, – но, кроме того, он обладал упрямой, упрямой убеждённостью в том, что никогда не ошибается.

По пути из Англии Херрик слышал, что Помфрета отправляют в Нью-Холланд скорее в наказание, чем в качестве награды. Об этом, конечно, стоило подумать, ведь в условиях войны Англии с превосходящим противником вряд ли кого-то с таким положением и опытом, как Помфрет, отправили бы управлять поселением каторжников, разве что для того, чтобы уберечь его от неприятностей.

И его нынешняя мания отдавать письменные приказы, и его сигналы, не дававшие подчиненным возможности проявить инициативу или проявить маневр, — все это, казалось, указывало на человека, решившего добиться добра раз и навсегда.

Он, безусловно, был превосходным организатором, даже Херрик отдал ему должное. Пока Болито лежал в лихорадке у себя в каюте, а он занял пост первого лейтенанта, он видел доказательства со всех сторон. Каторжников отправили чинить обветшалые укрепления и строить новый каменный причал. А солдаты, потные и покрасневшие, проходили одну за другой учения, готовясь к высадке в Сен-Кларе. Он криво усмехнулся. Сейчас солдаты слишком сильно страдали от морской болезни, чтобы что-либо предпринять, и это, безусловно, выведет Помфрета из себя. И завтра настал этот день. Если позволит погода, корабли войдут в залив и овладеют городом, и через неделю вся Европа, возможно, узнает, что британцы нанесли очередной удар по сильному врагу и действительно высадились на французской земле.

Позади него кто-то шагнул по мокрому настилу, и он увидел Болито, всматривающегося в наружный бортик; его волосы от брызг прилипли ко лбу. Казалось, он никогда не спал дольше нескольких минут, но Херрик знал его достаточно хорошо, чтобы не воспринимать его постоянные появления как неуверенность в своих силах. Таким он был. Теперь он уже никогда не изменится.

Болито крикнул сквозь ветер: «Видна ли земля?»

Херрик покачал головой. «Нет, сэр. Я изменил курс, как вы приказали, но видимость упала до каких-то полумили!»

Болито кивнул: «Пойдем в штурманскую рубку».

После тряски на открытой палубе небольшая штурманская рубка с ее темным полированным деревом и спиральным фонарем казалась довольно отдаленной, даже мирной, несмотря на наклонные балки и скрипящую мебель.

Лицо Болито было задумчивым, когда он, опершись на локти, изучал карту. Он постукивал по ней кончиками латунных циркулей, синхронно говоря: «Мистер Госсетт уверен, что завтра ветер стихнет, Томас. Он редко ошибается».

Херрик с сомнением всматривался в карту и перекрещивающиеся карандашные линии и пеленгаторы, которые слишком ясно показывали извилистые попытки «Гипериона» патрулировать южные подступы к Сен-Клару.

Залив, где предприимчивые рыбаки первоначально основали Сент-Клар, был подобен глубокой нише, вырубленной в береговой линии, словно гигантским топором. Вход, охраняемый с севера и юга крутыми мысами, имел ширину около мили и обеспечивал безопасную и защищенную стоянку даже для самых крупных судов. Но по мере удаления от берега он значительно сужался, пока в самом сердце залива не упирался в устье небольшой, но мощной реки, берущей начало в холмах. Река служила лишь для того, чтобы делить город пополам, и судам, двигавшимся на север или юг, приходилось переправляться через горбатый каменный мост в дальнем конце гавани.

С неприветливыми скалами и острыми камнями по обе стороны мыса порт был единственным безопасным местом для высадки любого размера, и в случае сопротивления потребовались бы силы в десять раз превышающие те, которыми командовал Помфрет, и даже в этом случае результатом могла быть неудача и ужасная гибель людей.

Болито медленно произнёс: «Очень жаль, что мы не высадились раньше, Томас. Прошёл месяц с тех пор, как я разговаривал с мэром Сент-Клара. Возможно, первоначальный пыл заговора немного угас».

Херрик хмыкнул: «Сэр Эдмунд, похоже, позаботился о том, чтобы лягушки были готовы нам помочь».

«Возможно. Но переговоры были организованы с их стороны, чтобы мы могли им помочь, помните об этом. Они захотят, чтобы их запомнили как патриотов, а не как предателей, каким бы ненадёжным ни оказался этот план».

Херрик с любопытством наблюдал за ним. «Значит, вы в это не верите, сэр?»

«Думаю, это лучший план, на который мы могли надеяться, чтобы помочь нашему делу. Лорд Худ никак не мог рассчитывать на такую дополнительную помощь, — он коснулся локона пальцами и нахмурился. — Но для мэра и его друзей, боюсь, это может оказаться ещё худшей участью, чем любое поражение».

В проходе послышался топот ног, и мичман Пайпер, запыхавшись, крикнул: «Капитан, сэр! Мистер Касуэлл свидетельствует свое почтение, и мы только что заметили небольшую лодку!» Он запнулся под их взглядами. «По крайней мере, мы так думаем, сэр!»

Херрик сказал: «Скорее всего, плавающее бревно. В этом море не будет ни одного малого судна».

Болито коротко улыбнулся. «Это первый отчёт мистера Касвелла о наблюдении в качестве исполняющего обязанности лейтенанта, Томас. Вам следует научиться быть щедрым!»

Херрик усмехнулся: «Как скажете, сэр».

Ветер и дождь ревели им навстречу, и Болито цеплялся за сети, чтобы удержаться на ногах, пока Касвелл кричал, перекрикивая шум, и все время указывал на левый борт, где белозубые волны плясали, образуя множество разбивающихся валов, мчавшихся навстречу «Гипериону».

Херрик крикнул: «Ей-богу, сэр, он прав!» Он щурился от ветра, по его лицу и груди струились потоки воды, словно его только что вытащили из воды.

Болито ждал, когда судно поднимется и пересечет следующую линию валов, и когда палуба под ним круто наклонилась, он увидел что-то черное на фоне пенящихся гребней волн, а на несколько мгновений дольше — развевающийся треугольник паруса цвета коричневого цвета.

Кэсвелл крикнул: «Рыбацкая лодка, сэр! Она перевернётся, если не отплывёт в укрытие!»

Болито ответил: «До ближайшей земли четыре мили, мистер Касуэлл. Если бы он хотел найти укрытие, он бы не зашёл так далеко».

«Свет!» — взволнованно показывал впередсмотрящий. «Он показывает свет!»

Болито удержался на ногах, опираясь на девятифунтовое орудие. «В дрейф, мистер Херрик!» Он заметил изумление лейтенанта и резко добавил: «Это судно дрейфует по ветру и течению, и нет никакой надежды вовремя спустить шлюпку, чтобы взять его на абордаж». Он посмотрел на ревущую парусину. «Мы позволим ему дрейфовать к нам. Выделите группу людей, чтобы схватить его за борт. Это займет всего несколько минут, так что вызывайте людей из шлюпки и отдавайте!»

Херрик открыл рот, но тут же закрыл его. «Есть, сэр». Он подтянулся к палубному ограждению и крикнул: «Мистер Томлиа, приготовьтесь подвести шлюпку к борту!» Его голос почти терялся за шипением брызг и постоянным стуком блоков и фалов. «Приготовиться к дрейфу! Грот-марсы! Брасы туда!»

Раздался звук, словно рвущийся шёлк, когда фор-марсель разлетелся по брюху и взорвался дико хлопающими вымпелами. Но, вздымаясь и опускаясь с тяжёлым негодованием, «Гиперион» развернулся против ветра; внезапная смена направления вызвала ещё больше шума и мгновенный хор приказов от младших офицеров и помощников капитана.

Маленькая лодка была почти готова, и пока она неуклюже плыла к борту корабля, Болито видел, как вода каскадом обрушивалась на ее узкий корпус и бесконтрольно бурлила вокруг скорчившихся у румпеля фигурок.

«Гиперион» едва заметно дрогнул, когда судно врезалось в борт. Мужчины ругались и кричали, борясь с ветром, когда «со вторым толчком мачта судна сломалась, как морковка, а промокший парус сорвался и поплыл по верхней палубе «Гипериона», словно выпущенный на свободу призрак».

Херрик крикнул: «Живее, ребята! Мы все сейчас вернёмся!»

Двое матросов с косичками уже перебрались через борт, мучительно раскачиваясь на веревках, словно на связках фруктов, пытаясь спуститься на шлюпку. Она быстро разваливалась, и, наблюдая с квартердека, Болито увидел, как нос «Гипериона» начал упираться под округлый корпус, так что потребовалось около пятидесяти рук, чтобы удержать его у борта.

Лейтенант Инч, пошатываясь, подошел к подножию трапа и сложил руки рупором. «Сэр! Они их вытащили! Человек и мальчик!» Он пошатнулся и тяжело упал, когда корабль резко накренился, описав дугу; мачты и рангоут затряслись на штагах, словно хотели оторваться от палубы.

Болито махнул рукой. «Отдать швартовы! Верните на курс, мистер Херрик!» Он моргнул, смахивая брызги с глаз, пока марсовые матросы карабкались по вантам, чтобы закрепить остатки паруса. От мысли о том, что он находится там, вместе с ними, у него закружилась голова.

С носа раздался грохот, похожий на пистолетный выстрел: один из якорных линей лопнул под натяжением, отбросив матросов, тянувших якорь, в беспорядочную кучу извивающихся конечностей. Но боцману удалось освободить второй якорь, и со стоном, похожим на крик боли, рыбацкая лодка перевернула планширь под бурлящей водой и скрылась в пене.

На фоне вздымающегося и опускающегося моря и облаков Болито видел, как его люди сжимают в руках двух выживших. Один из них был совсем без сил, а тот, что поменьше, похоже, боролся.

Он резко крикнул: «Отведите этих людей на корму, мистер Томлин!»

За спиной у себя он услышал скрип и скрежет штурвала под тяжестью объединенных усилий рулевых, а затем голос Госсета крикнул: «На курсе, сэр! Нор'бай зе Уэст! Полно и пока!»

Геррик звучал запыхавшимся голосом. «Это было близко, сэр!» Он отряхнул воду с пальто, словно собака. «Никогда не думал, что увижу линейный корабль, ведущий себя как веселая шлюпка!»

Болито не ответил. Он наблюдал за безвольной фигурой, которую несли матросы Тон-дина, и даже в тусклом свете можно было разглядеть тяжёлые сапоги, промокшую форму и усы, прилипшие к лицу, словно им не место здесь.

Херрик увидел, что он вздрогнул, и спросил: «Кто там, сэр?»

Болито тихо ответил: «Лейтенант Шарлуа. Человек, который организовал переговоры». Он крикнул: «Приведите хирурга и немедленно отведите этого человека в мою каюту!»

Когда моряки подобрали свой обмякший тюк, он повернулся и уставился на мальчика. Он был примерно того же возраста, что и Сетон, но плечи его были широки, а волосы – такими же чёрными, как у него самого. Он спросил: «Что случилось? Ты говоришь по-английски, мальчик?»

Мальчик что-то пробормотал себе под нос, а затем плюнул на квартердек.

Томлин спокойно сказал: «Это никуда не годится, парень». Он быстро ударил его по уху, а затем с ужасом смотрел, как мальчик, рыдая, рухнул на палубу у его ног. «Боже всемогущий!»

Болито сказал: «Отведи его вниз, боцман. Держи его сухим и в тепле. Я поговорю с ним позже. А теперь мне нужно увидеть Шарлуа».

Инч, широко расставив ноги, шёл по наклонной палубе и смотрел, как хирург спешит вслед за Болито. Он воскликнул: «Честное слово, мистер Херрик! Если не одно, так другое!»