На второй вечер, как раз перед закатом, Болито прошел с ней по наветренному трапу, указывая на сложный лабиринт такелажа и фалов, которые являются основой прочности корабля.

Однажды она тихо сказала: «Спасибо, что объяснили мне. Вы оживили корабль своими словами».

Ей не было ни скучно, ни весело. Ей было по-настоящему интересно, хотя он говорил так просто потому, что это было единственное, что он знал, единственная жизнь, которую он понимал.

В этот момент он понял, что она невольно коснулась истины. Он ответил: «Рад, что вы видите её такой». Он указал на тёмные орудия под трапом. «Люди видят, как такой корабль уходит далеко в море, но редко думают о тех, кто служит и живёт на нём». Он смотрел на опустевший полубак и ловил себя на мысли о всех тех, кто ушёл до него, и о тех, кто может последовать за ним. «Здесь умер человек. Там другой, может быть, писал стихи. Мужчины попадают на такие корабли мальчишками, младенцами с широко раскрытыми глазами, и вырастают мужчинами под теми же парусами». Он коснулся поручня сбоку. «Вы правы, это не просто дерево!»

А в другой вечер они впервые обедали вместе в каюте, и она снова разговорила его, выслушала, как он рассказывает о своем доме в Корнуолле, о своих путешествиях и кораблях, которые он видел и на которых служил.

Но по мере того, как мили уходили под килем «Гипериона», они, казалось, оба чувствовали, что странное чувство комфорта и взаимопонимания перерастает в нечто большее. Никто из них не говорил об этом, но в последние два дня они, казалось, отдалились друг от друга, даже избегая встреч без компании.

Через несколько минут после того, как якорь опустился на дно, к борту подошла шлюпка, а вместе с ней и лейтенант Фэншоу, помощник Помфрета, чтобы забрать её. Она вышла на квартердек в том же зелёном платье, что и в тот раз, когда он впервые её увидел, и посмотрела на мрачную крепость и бесплодные холмы за ней.

Болито видел, как многие из его людей стояли на трапах или наблюдали с высоты, и чувствовал грусть, царившую над кораблём. Даже младшие офицеры, казалось, не могли или не хотели заставить матросов вернуться к работе и вместе с остальными наблюдали, как девушка серьёзно пожала руки собравшимся офицерам и поцеловала брата в щёку.

Болито старался говорить как можно более официально. «Мы будем скучать по тебе. Мы все будем скучать». Он увидел, как Госсетт согласно кивнул. «Мне жаль, что тебе пришлось так страдать…» Затем его слова иссякли.

Она посмотрела на него с чем-то вроде недоумения в глазах, словно вид Козара наконец заставил её осознать, что путешествие подошло к концу. Затем она сказала: «Спасибо, капитан. Вы меня очень успокоили». Она обвела взглядом молчаливые лица. «Этого я никогда не забуду». И, не взглянув больше, она спустилась к лодке.

Вздрогнув, он понял, что Помфрет говорит: «… и я надеюсь, что вы восполните потери в вашей роте за счет выживших членов экипажа Снайпа, а также любых свободных рук, которые вам удастся получить с транспортов».

«Да, сэр». Он с усилием заставил себя сосредоточиться на многочисленных деталях, которые ещё предстояло уладить. Долби был мёртв, и он повысил Касвелла до исполняющего обязанности лейтенанта, чтобы заполнить вакансию среди своих офицеров. Вот так всё и было. Один человек погиб. Другой продвинулся по служебной лестнице.

Некоторых из наиболее тяжелораненых необходимо было доставить на берег или на один из транспортов, где им могли бы оказать необходимую помощь. На борт нужно было взять свежие патроны и порох, а также бесчисленное множество других вещей.

Коббан встал, его высокие начищенные сапоги громко скрипнули. Он был высоким мужчиной, и на ногах Помфрет казался карликом. Он сказал: «Ну что ж, я пойду. Мне нужно дать указание своим офицерам сделать последние приготовления. Если мы собираемся взять Сент-Клот пятого числа, мы должны всё удостовериться». Он поправил меч и нахмурился. «Но в сентябре будет немного прохладнее… для марша, да? В любом случае, мои войска будут делать, как им приказано».

Болито, наблюдая за сжатым ртом полковника, понимал, что тот вряд ли проявит особую заботу о своих офицерах, не говоря уже о рядовых.

Помфрет подождал, пока Коббан уйдет, а затем раздраженно сказал: «Очень утомительно иметь дело с военными, но, полагаю, при данных обстоятельствах…» Он неопределенно коснулся карты, а затем спросил: «Я надеюсь, что мисс Сетон находилась в безопасном месте во время… э-э… битвы?»

Возможно, это и было главной заботой Болито, а может, сказалась усталость, но в голосе Помфрета слышалось раздражение, даже подозрение.

Он ответил: «Да, сэр». Он опустил глаза, и в его мыслях снова всплыла картина: голые, кричащие фигуры на палубе, качающиеся фонари и девушка в забрызганной кровью куртке и штанах.

— Хорошо, — кивнул Помфрет. — Очень хорошо, рад это слышать. Я распорядился, чтобы её разместили в крепости. Их хватит, пока… — Он не закончил фразу. Ему это было не нужно.

Болито ровным голосом сказал: «Мои плотники изготовили несколько предметов мебели. Я подумал, что они помогут сделать крепость немного более комфортной для мисс Сетон».

Помфрет пристально посмотрел на него несколько секунд. «Внимателен. Очень внимателен. Да, можете прислать их, если хотите». Он подошёл к окнам и быстро добавил: «Мы отплываем первого числа. Только приготовьте к этому времени свой корабль». Он смотрел на чёрный каторжный корабль, стоявший на якоре во главе транспортов. «Отбросы! Ньюгейтские отбросы, полагаю. Но их хватит для того, что ещё предстоит сделать здесь». Затем, не оборачиваясь, он сказал: «Продолжай, Болито».

Болито вышел на ослепительный солнечный свет и внезапно осознал, что Помфрет ни разу не поздравил ни его, ни его людей со спасением драгоценных кораблей снабжения и даже с тем, что ему удалось одновременно вывести из строя двух нападавших. «Это было типично для него», – с горечью подумал он. Помфрет, очевидно, принимал подобные усилия как должное. Только если бы всё закончилось неудачей, он бы высказался по существу, и он мог себе представить, как бы это прозвучало.

Молча он поднялся в свою баржу и устроился на корме. Весла поднимались и опускались, словно крылья, и он думал о Долби и пустом отчаянии его последних слов. Азартные игры. Это было проклятием и отчаянием многих других офицеров. Прикованные к своим кораблям месяцами, вынужденные жить в обществе друг друга и отделенные строгой дисциплиной от подчиненных, такие люди, как Долби, часто проигрывали все одним карточным броском. То, что начиналось как безопасное развлечение, становилось реальным и непреодолимым, когда проигравшие пытались вернуть свои тающие деньги, ставя на богатства, которых у них не было.

Болито знал истинную опасность такого поведения. Его родной брат разбил сердце отца, дезертировав из флота после того, как убил своего собрата-офицера на бессмысленной дуэли из-за карточного долга.

Он оторвался от своих размышлений и резко сказал: «Тяни вон тот транспорт!»

Эллдэй посмотрел на него. «Эребус», капитан?»

Болито кивнул. «Выжившие с «Снайпа» находятся на его борту».

Оллдей отпустил румпель и промолчал. Вряд ли пост-капитану было поручено искать случайных рекрутов, да и выживших, должно быть, было не больше горстки, но он знал по опыту, что Болито глубоко обеспокоен. В таком состоянии лучше было вообще ничего не говорить.

Случилось так, что капитан «Эребуса» ждал Болито, и его загорелое лицо расплылось в широкой приветственной улыбке.

«Я хотел поблагодарить вас, капитан!» Он безжалостно сжал руку Болито. «Вы спасли мой корабль, и я никогда не видел ничего подобного. Когда ваш старый «Гиперион» прошёл под бушпритом «Лягушки», я подумал, что вам конец!»

Болито позволил ему говорить несколько минут, а затем сказал: «Спасибо, капитан. Теперь, я полагаю, вы догадались, зачем я здесь?»

Он кивнул. «Да. Но, боюсь, вам хватит только шести матросов и одного офицера. Кроме того, есть ещё трое, но, боюсь, они умрут до конца недели». Он оборвал себя и вдруг пристально посмотрел на лицо Болито. «Вы больны, сэр?» Он взял его за руку и добавил: «Вы очень побледнели».

Болито высвободился, проклиная доброту этого человека и собственную неподготовленность, когда старая лихорадка зашевелилась, словно открытая рана, и он почувствовал, как палуба наклоняется под его ногами, словно корабль находился в шторме, а не в защищенной гавани.

Он резко ответил: «Я вернусь на свой корабль, капитан. Ничего страшного…» Он огляделся, ища глазами Эллдея, и вдруг испугался, что рухнет прямо здесь, на глазах у другого капитана и его людей.

Было хуже обычного. Он не помнил, чтобы было так плохо с тех пор, как покинул Кент, чтобы отправиться в Гибралтар. Мысли его, казалось, кружились, как и видение, так что даже капитан «Эребуса» словно покачивался, словно в мареве.

Но Аллдей был здесь. Он чувствовал, как его пальцы мягко, но твёрдо касаются его руки, и позволил подвести себя к лестнице, цепляясь ботинками за доски палубы, как слепой.

Другой капитан крикнул: «Офицер шлюпа, сэр! Переправить его?» Этот вопрос был задан лишь для того, чтобы скрыть собственное смущение. Он знал, что, попытавшись помочь Болито, он лишь усугубит его страдания.

Болито попытался заговорить, но его так сильно трясло, что слова не шли с его языка.

Он услышал, как Олдэй прорычал: «Смотрите, в лодке!», и догадался, что вся команда его баржи наблюдает за ним и, вероятно, смеется над ним.

Олдэй взглянул на другого капитана и хрипло сказал: «Перешлите его, сэр. Он ещё понадобится».

Капитан «Эребуса» кивнул. Он, казалось, даже не заметил, что приказы ему отдавал всего лишь рулевой.

Болито слабо прошептал: «Отведи меня на корабль, Элидей! Ради всего святого, отведи меня туда поскорее!»

Эллдэй обмотал плечи Болито дубом и прижал его к своей руке. Если бы не это, он знал, что Болито рухнул бы на дно лодки, как труп. Он уже видел всё это раньше, и его переполняли жалость и что-то вроде любви. Он также был зол. Злился на адмирала, который заставил Болито ждать, когда любой, кроме слепого глупца, мог видеть, как битва повлияла на его внутренние силы.

Он рявкнул: «Отвали! Уступи дорогу вместе!» Пока весла поднимались и опускались, он холодно добавил: «Ровно! Греби так, как никогда раньше!» Он посмотрел на напряженное лицо Болито и сказал почти про себя: «Это самое меньшее, что ты можешь для него сделать!»

Болито очень медленно открыл глаза и целую минуту смотрел на потолок над своей койкой. Глухой гул в ушах, казалось, стих, и он вдруг осознал назойливые корабельные шумы, снова услышал ровный плеск воды о корпус и далёкие голоса.

Почти робко он попытался пошевелить руками и ногами, но слои одеял так крепко держали его, что он лежал неподвижно и пытался собраться с мыслями. Он помнил, как покинул «Эребус» на своей барже, даже настолько, что всё ещё ощущал мучительное ожидание безопасной каюты. Казалось, «Гиперион» никогда не приблизится, и всё это время он боролся за то, чтобы удержаться на ногах в качающейся лодке, смутно ощущая потных гребцов и руку Олдэя на своих плечах.

Но сам момент восхождения на борт полностью исчез. Воспоминания смешались в грубые полукартины шатающихся фигур и искажённых, бессмысленных голосов вокруг. Лихорадка бушевала, словно мучительный кошмар: над ним время от времени проносились лица, чьи-то руки держали или двигали его, и он не мог этого контролировать. Должно быть, часть времени он видел сны, но потом просыпался, дрожа от неконтролируемой рвоты, с пересохшим горлом и настолько распухшим языком, что ему казалось, будто он задыхается.

То ли наяву, то ли в изнуряющем сне он также заметил белый треугольник, не имевший никакого отношения и никакого значения ни к чему, что он знал раньше. Он словно появлялся и исчезал, словно крошечный парус, никогда не приближаясь настолько близко, чтобы его можно было различить, но в его мутном сознании он, казалось, хранил в себе магическое утешение.

Он медленно повернул голову, чувствуя пот на подушке и липкие объятия простыней. Рядом с койкой, сгорбившись от напряжения, за ним наблюдал Гимлетт; его тело, казалось, раскачивалось взад и вперед, словно маятник.

Болито спросил: «Сколько я здесь?» Он едва узнал свой голос. Гимлетт протянул руку и схватил подушку, пытаясь устроиться поудобнее. «Три дня, цур». Он тревожно вскрикнул, когда Болито попытался откинуть одеяла.

«Три дня!» — Болито с недоверием оглядел маленькое купе. «Во имя Бога, вытащите меня!»

В поле его зрения мелькнула фигура Олдэя, на лице его застыла мрачная улыбка удовлетворения. «Спокойно, капитан! Вам пришлось нелегко». Затем он наклонился и ещё плотнее подоткнул одеяла.

Болито почувствовал, как его глаза затуманились от бессильной ярости. «Чёрт тебя побери, Олдэй! Помоги мне встать! Я тебе приказываю, слышишь?»

Но Алидей лишь смотрел на него с полным спокойствием. «Простите, капитан. Но хирург сказал, чтобы вы оставались, пока он…»

Болито внезапно осознал, что койка равномерно качается, и Гимлетт с Оллдеем тоже качаются. Повернув голову, он увидел, как красные солнечные лучи скользят по подволоку, когда корабль то поднимался, то опускался на устойчивой зыби.

Он хрипло пробормотал: «Боже мой, мы в море!» Он увидел, как Олдэй бросил быстрый взгляд на Джимтетта, и в отчаянии добавил: «Как Руку удалось вытащить ее из гавани?»

Олдэй подошёл ближе, и Болито увидел тени напряжения под его глазами. «Всё в порядке, капитан, поверьте мне!» Он указал на открытое окно. «Мы стоим на якоре к востоку от Козара, ниже мавританского форта. Мы вышли сегодня утром гладкие, как живот юной девушки!»

Но Болито не утешился. Три дня, пока он лежал беспомощный и беспомощный в своей койке, небольшой флот вторжения готовился к отплытию. Флагман, должно быть, посылал сигналы всем капитанам в гавани, и мысли Помфрета были вне всякого понимания.

Он спросил: «Который час?»

«Три склянки Первого Пса, капитан». Эллдэй сел на табурет и вытянул ноги. «Эскадра отплывет вместе завтра утром».