Он увидел одного из товарищей хирурга, стоявшего под лестницей, с окровавленными по локоть руками. Он почувствовал то же отчаяние, которое так часто испытывал в прошлом. Страдания и увечья, делавшие победу такой горькой.

'Что это такое?'

Мужчина рассеянно оглядел палубу, словно удивляясь, что она всё ещё цела. Под ватерлинией, когда корабль кренился и содрогался от бортовых залпов, справиться с кричащими ранеными было непросто.

«Ваш врач глубочайшего уважения, цур. Мистер Далби, цур, желает поговорить с вами».

Болито встряхнулся. Далби? Лицо лейтенанта всплыло перед его глазами, каким он видел его в последний раз. Затем он спросил: «Насколько он плох?»

Мужчина покачал головой. «Считаные минуты, цур!»

«Займите палубу, мистер Рук. Дайте сигнал конвою вернуться к прежнему порядку, как только «Эребус» вернёт свои шлюпки».

Проходя мимо, Рук прикоснулся к шляпе. «Слушаюсь, сэр».

Болито спустился по лестнице, внезапно ощутив онемение в конечностях и ноющее напряжение в челюсти. Его люди, стоя рядом с дымящимися пистолетами, наблюдали за ним. Время от времени кто-то похвастаться храбростью остальных, протягивал руку, чтобы коснуться его пальто, а один даже крикнул: «Да благословит вас Бог, капитан!»

Болито ничего не видел и не слышал. Он тратил все силы, чтобы двигаться между ними, и осознавал лишь одно. Они сражались и победили. На этом и остановимся. Но, как всегда, он знал, что цена ещё не определена.

Болито пригнул голову под низкими бимсами и на ощупь пробирался сквозь полумрак палубы орлоп. По сравнению с этим воздух и свет на квартердеке даже в разгар боя были свежими и чистыми, ибо здесь, глубоко в корпусе «Гипериона», вентиляция была слабой, и его желудок восставал против смешанного запаха трюма и смолы, чистого рома и ещё более тошнотворного запаха крови.

Хирург Роуистон вскоре обнаружил, что его крошечный лазарет совершенно не подходит для раненых, спускаемых с верхних палуб. Когда Болито вошел в круг колышущихся фонарей, он увидел, что все пространство перед массивным стволом грот-мачты заполнено ранеными. «Гиперион» тяжело нырял в бурлящую волну, так что фонари продолжали безумное хаотичное движение, отбрасывая причудливые пляшущие тени на изогнутые борта или выхватывая на несколько секунд небольшие картины, словно фрагменты старой выцветшей картины.

Сквозь скрип срубов и приглушённый стук воды о корпус Болито слышал сбивчивый гул голосов, смешанный с рыданиями и изредка резкими криками агонии. Раненые в основном лежали неподвижно, лишь их глаза двигались в вращающемся свете фонарей, когда они тупо смотрели на небольшую группу вокруг тяжёлого выскобленного стола, где Роустон, с его вялым лицом, сморщенным от сосредоточенности, орудовал матросом, которого держали двое его лопоухих мальчишек. Как и любой тяжелораненый, матрос был изрядно поднадоел рома, и пока пила Роулстона неустанно двигалась по его ноге, он мотал головой из стороны в сторону, его крики заглушал кожаный ремень между зубами, его неистовые протесты тонули и в роме, и в рвоте.

Роуистон работал усердно, его пальцы были такими же окровавленными, как и тяжёлый фартук, закрывавший его от подбородка до пят. Затем он подал знак своим помощникам, и матроса без всяких церемоний вытащили из-за стола и унесли в благодатную темноту за светом фонарей.

Хирург поднял глаза и увидел Болито. В окружении раненых и изуродованных людей он вдруг показался хрупким и уязвимым.

Болито тихо спросил: «Сколько?»

«Фен мёртв, сэр». Хирург вытер лоб рукой, оставив красное пятно над правым глазом. «Пока». Он оглянулся, когда двое его ассистентов почти несли другого человека к столу. Как и многие раненые в морском бою, он был ранен деревянными щепками, и когда помощники хирурга срывали с него запачканные брюки, Болито увидел большой зазубренный деревянный зуб там, где он торчал из-под живота. Роулстон несколько секунд смотрел на человека, не мигая. Затем он ровным голосом сказал: «Около тридцати раненых, сэр. Половина из них, возможно, выживет».

Другой мужчина вливал ром в открытый рот раненого моряка. Казалось, он не мог пить неразбавленный напиток достаточно быстро, и всё это время его взгляд был прикован к рукам Роулстоуна со смешанным чувством надежды и ужаса.

Хирург нащупал нож и указал в сторону. «Мистер Долби там». Он посмотрел на человека на столе с чем-то, близким к отчаянию, и добавил: «Как и большинство других, он получил ранение на нижней орудийной палубе».

Болито повернулся в сторону, когда хирург наклонился над обнажённым телом на столе. Раненый мгновенно застыл, и Болито почти ощутил первое прикосновение ножа к своему телу.

Далби сидел, опираясь плечами на одно из массивных ребер корабля. Он был голым, если не считать широкой, промокшей повязки на животе, и с каждым болезненным вдохом кровь беспрепятственно растекалась даже под толстой повязкой. Будучи офицером нижней батареи, он был сражён первым же французским бортовым залпом, но, несмотря на ранение, его лицо казалось почти расслабленным, когда он открыл глаза и посмотрел на своего капитана.

Болито упал на колени. «Могу ли я что-нибудь сделать?»

Долби с трудом сглотнул, и на его губах блеснули несколько капель крови. «Хотел вас видеть, сэр!» Он вцепился в матрас по бокам и затаил дыхание. «Должен был вам сказать…»

«Не разговаривайте, мистер Долби». Болито огляделся в поисках чистой повязки, но, не найдя ее, промокнул рот лейтенанта своим платком.

Но Долби попытался пробиться вперёд, его глаза вдруг заблестели. «Это сводит меня с ума, сэр! Эти деньги… я их взял». Он прислонился спиной к балкам, рот его отвис. «Куорм тут ни при чём. Я должен был их получить, понимаете? Должен был!»

Болито печально смотрел на него. Теперь уже не имело значения, кто взял деньги. Куорм был мёртв, и Далби по праву должен был последовать за ним.

«Всё в порядке, мистер Долби. Всё кончено».

Далби вздрогнул, его грудь и руки внезапно покрылись потом. Однако, когда Болито коснулся его кожи, она оказалась холодной и липкой, как у трупа.

Затем он хрипло пробормотал: «Я был должен денег. Всё проиграл». Он уставился на Болито, но его взгляд уже не был сосредоточен. «Я бы ему сказал, но…»

Позади Болито раздался крик. Звук, казалось, скребся о стены его разума, но он наклонился вперёд, пытаясь расслышать, что говорит Далби. Кровь текла изо рта обильнее, и с внезапным отчаянием Болито обернулся и посмотрел за ближайший фонарь, где мичман склонился над другим раздетым и забинтованным матросом. «Эй, парень, принеси мне перевязочный материал!»

Мичман повернулся и поспешил к нему, держа наготове чистую повязку.

Но Болито в изумлении и шоке уставился на него. «Во имя Бога, мисс Сетон, что вы здесь делаете?»

Девушка ответила не сразу, а опустилась рядом с Долби и начала промокать кровь и слюну с его лица и груди. Даже в жёлтом свете фонаря ошибка Болито была не слишком очевидна. В мичманском мундире и белых бриджах, с густыми каштановыми волосами, зачёсанными на затылок, она легко сошла бы за юношу.

Далби уставился на неё и попытался улыбнуться. Он сказал: «Никогда не лодка, мисс! Мы называем её кораблём…» Голова его склонилась набок, и он был мёртв.

Болито сказал: «Я приказал вам оставаться в мичманской каюте, пока я не скажу иначе!» Его болезненное отчаяние уступило место чему-то вроде гнева. «Здесь вам совсем не место!» Он видел пятна крови на её пальто и на расстёгнутой рубашке.

Она посмотрела на него серьёзно, её взгляд с внезапным беспокойством изучал его. «Не беспокойтесь обо мне. Я насмотрелась на смерть на Ямайке». Она откинула прядь волос со лба. «Когда начали стрелять, я хотела помочь». Она посмотрела на Долби сверху вниз. «Мне нужно было помочь». Когда она снова подняла глаза, в них была почти мольба. «Разве вы не видите?» Она протянула руку и схватила его за рукав. «Пожалуйста, не сердитесь!»

Болито медленно оглядел заваленную палубу. Обнажённые тела, мёртвые и раненые, лежали, словно жуткие статуи, а Роулстон за своим столом продолжал работать, словно ничто другое не имело значения за колышущимся кругом фонарей.

Затем он тихо ответил: «Я не злюсь. Наверное. Я боялся за тебя. Теперь мне стыдно». Он хотел встать на ноги, но не мог пошевелиться.

Она сказала: «Я прислушалась к шуму и почувствовала, как корабль вокруг меня трясётся, словно вот-вот развалится. И всё это время я думала о тебе, на открытом пространстве. Беззащитной».

Болито не разговаривал, но наблюдал за быстрыми движениями ее рук, за подъемом и опусканием ее груди, когда она вновь переживала каждый ужасный момент.

Она продолжила: «Потом я пришла сюда, чтобы помочь этим людям. Я думала, они проклянут меня или оскорбят за то, что я жива и невредима». Она опустила глаза, и Болито увидел, как дрожат её губы. «Они ругались и ругались, но никогда не жаловались, ни разу!» Она снова встретилась с ним взглядом, и на её лице отразилась почти гордость. «А когда они услышали, что ты спускаешься, они даже попытались подбодрить тебя!»

Болито встал и помог девушке подняться. Она уже плакала, но без слёз, и не сопротивлялась, когда он вёл её сквозь фонари к трапу.

На палубе казалось несправедливым, что солнце всё ещё так ярко светит, и корабли плыли, не думая о том, что находится за кормой, и о тех, кого они везут. Через квартердек с его огромными красными пятнами и расколотыми досками. Мимо рулевых, следящих за качающимся компасом и таращившихся на каждый изрешеченный парус.

У двери каюты Болито тихо сказал: «Пообещай мне, что ты ляжешь».

Она повернулась и, испытующе глядя на него, спросила: «Тебе обязательно идти?» Затем она слегка пожала плечами, а может, её передернуло. «Глупо было говорить! Я знаю, что тебе нужно сделать. Всё это ждёт тебя там». Взмах её руки, казалось, обозначал весь корабль и каждого человека на борту. Она неуверенно коснулась его руки и добавила: «Я видела взгляд в твоих глазах, и, кажется, теперь я тебя лучше понимаю».

Раздался настойчивый голос: «Капитан, сэр! Харвестер просит разрешения лечь в дрейф и провести захоронения!»

«Очень хорошо», — Болито все еще смотрел на лицо девушки, его разум восставал против тысячи и одной вещи, ожидавшей его внимания.

Наконец он сказал: «Ты сегодня хорошо постарался. Я этого не забуду».

Повернувшись к солнечному свету, он услышал ее тихий ответ: «И я тоже, капитан!»

10. ХОРОШИЙ ОФИЦЕР

Сэр Эдмунд Помфрет стоял у больших окон на корме в своей дневной каюте, старательно избегая прямого прямоугольника яркого солнечного света, отбрасываемого из гавани. На протяжении всего доклада Болито он сохранял одну и ту же позу: расставив ноги, скрестив руки на груди и повернувшись спиной, так что невозможно было разглядеть его лицо или оценить его настроение.

«Гиперион» бросил якорь у холма-крепости темным утром, дождавшись, пока транспорты и потрепанный в боях «Жнец» опередят его и укроются в объятиях естественной гавани. Болито почти ожидал, что его немедленно вызовут на борт «Цепкого», но по причинам, известным только ему самому, Помфрет дождался семи склянок утренней вахты, прежде чем отдать короткий сигнал: «Капитан, ремонт на борту немедленно».

Теперь, когда он завершил свое описание битвы за защиту конвоя, Болито почувствовал, как усталость высасывает из него силы, словно наркотик, и смог выслушать собственные слова с некоторым безразличием, как будто они касались кого-то совершенно другого.

Помфрет не предложил ему сесть, и он всё время ощущал присутствие другого обитателя каюты, краснолицего армейского полковника, которого Помфрет кратко представил как сэра Торкиля Коббана, офицера, командующего солдатами, расположившимися лагерем на Козаре. Но Помфрет тоже остался стоять, и, несмотря на широко расставленные ноги и неподвижные плечи, он казался раздражённым и раздражённым.

Адмирал вдруг спросил: «Так вы потеряли «Снайп», да?»

Это прозвучало как обвинение, но Болито устало ответил: «Если бы у меня был другой эскорт, все могло бы быть иначе, сэр».

Помфрет нетерпеливо качнул головой. «Если, если! Это всё, что я слышу в последнее время!» Более спокойным тоном он добавил: «А ваши собственные потери?»

«Всего шестнадцать убитых и двадцать шесть раненых, сэр. Большинство из них, похоже, видят своих».

— Хм-м. — Помфрет медленно повернулся и подошёл к своему столу, где лежала огромная цветная карта. Он небрежно бросил: — Я бы подождал вас ещё несколько дней, но после этого я намеревался отплыть, с этими припасами или без них. — Он бросил на Болито испытующий взгляд. — Я получил известия от лорда Худа. Его войска высадились в Тулоне, и мне приказано приступить к захвату Сен-Клара.

«Да, сэр». Болито ждал этой новости, но теперь, когда она пришла, она показалась ему разочарованием. Он знал, что Помфрет и полковник наблюдают за ним, и попытался взять себя в руки. Он спросил: «Хотите, я ещё раз вступлю в переговоры с горожанами, сэр?»

Помфрет нахмурился. «Конечно, нет. Я не бездельничал, пока тебя не было. Всё под контролем, уверяю тебя». Он быстро улыбнулся солдату. «Лягушатам теперь придётся следить за своими манерами, а?»

Полковник Коббан заговорил впервые. У него был густый, звучный голос, и он имел привычку постукивать пальцами по своему безупречному алому мундиру при каждом слове.

«Боже, да! С наступлением генерала Карто на Тулон у наших новых «союзников» в Сен-Кларе не было иного выбора, кроме как поддержать нас». Казалось, эта идея ему нравилась.

Помфрет кивнул. «А теперь, Болито, я хочу, чтобы ты без промедления подготовил свой корабль к выходу в море».

«Ремонт идёт полным ходом, сэр. За четыре дня после битвы мы устранили все повреждения парусов и такелажа, а большая часть внутренних ремонтных работ почти завершена».

Помфрет всматривался в карту и не заметил внезапной перемены в выражении лица Болито. Четыре дня. Несмотря на постоянную охрану, всё это возвращалось к нему. Он надеялся, что благополучное возвращение с транспортами, внезапная перспектива сражения, даже усилия по обеспечению готовности корабля к бою – всё это отодвинет воспоминания об этих четырёх коротких днях на задний план, пока время и расстояние не сделают их слишком размытыми, чтобы причинить ему боль. Без усилий он мог вспомнить лицо девушки, когда она слушала его рассказы о корабле, пока они вместе у палубного ограждения наблюдали за матросами и плотниками, работающими над устранением повреждений и очищением от шрамов и пятен битвы.