Он силой выкинул эту картину из головы и сосредоточился на верхней палубе «Гипериона». Когда корабль резко обогнул корму француза, батарея левого борта обстреляла лишь половину от того, что было сделано в первую атаку. Вся гнетущая тревога, охватившая людей ранее, когда французские корабли уверенно приближались, сменилась каким-то безумным возбуждением. Вглядываясь сквозь клубы дыма, Болито увидел, как несколько канониров с диким восторгом скачут, сосредоточенно наблюдая за хаосом на узкой полоске воды, вместо того чтобы заниматься своими обязанностями.

Болито сложил ладони чашей и крикнул: «Мистер Инч! Удвойте расчеты орудий с правого борта и передайте приказ на нижнюю палубу сделать то же самое!!» Он увидел, как Инч яростно закивал, его шляпа съехала набок, а длинное лицо почернело от порохового дыма.

«Сафир» слегка кренился на левый борт, упавшая стеньга служила мощным морским якорем, так что на объезд ставки ушло ещё больше драгоценных минут. Хотя формально «Гиперион» снова находился по ветру у противника, прежнее преимущество было сведено на нет повреждениями рангоута и парусов «Сафира». Когда бушприт целенаправленно прошёл мимо высокого кормового кормового корабля француза, а носовые орудия изрыгнули новый гнев, Болито увидел, как огромные обломки древесины взлетают с фальшборта, и сноп искр, когда одно из орудий противника отбросило набок, прямо на команду. Крики лишь подстегивали британских артиллеристов к ещё большему рывку.

Затем, когда оба корабля прорвались сквозь дым, французская верхняя батарея впервые дала ответный залп. Это был неровный залп: языки пламени пронзали плывущий туман, грохот взрывов смешивался с бортовым залпом «Гипериона», и расстояние между кораблями постепенно сокращалось, пока расстояние между ними не стало меньше девяти метров.

Артиллеристы «Сафира» открыли огонь по падающему судну, и Болито почувствовал, как палуба дрожит под ним, когда пули один за другим врезались в прочный корпус его корабля или с визгом устремлялись в невидимый мир за дымом. С французских марсов стреляли, и он мельком увидел офицера, размахивающего саблей, а затем указавшего на него, словно приказывая стрелкам сбить его. Мушкетные пули ударялись о сетку гамака рядом с ним, и он увидел матроса, ошеломлённо уставившегося на свою руку, где рикошетящая пуля с лёгкостью топора отрезала палец.

Морские пехотинцы Эшби выкрикивали оскорбления, открывая ответный огонь, и несколько человек бездыханно повисли на французских марсах, став немыми свидетелями их точности.

Снова рваный залп пронёсся по верхним портам «Сафира», но мачты «Гипериона» остались невредимы. Паруса были изрешечены дырами, но лишь несколько оборванных блоков и фалов болтались без крена на сетях, которые он приказал натянуть по верхней палубе для защиты вспотевших канониров.

Он увидел, как по палубе бежал юнга, согнувшись от пороха из погреба. С одной из двенадцатифунтовых пушек слетел человек, и он, корчась и чуть не распотрошенный, упал у ног юнги. Он помедлил, а затем слепо побежал к своему орудию, слишком ошеломлённый, чтобы обращать внимание на то, что с каждым мучительным содроганием превращало обшивку в багровый узор.

Сквозь дым Болито увидел, как французский флаг наконец поднимается на гафель. Белый флаг с ярким трёхцветным флагом выглядел странно чистым и оторванным от хаоса внизу, и он успел задуматься, кто вообще взял на себя труд поднять его.

Госсетт хрипло крикнул: «Эй, главный топс-шлюп унесло, сэр!» Он тряс одного из рулевых в такт своим словам. «Боже мой, посмотрите на этого ублюдка!»

Эшби шагал по квартердеку в забрызганных кровью белых штанах, с мечом, свисающим с запястья на золотом шнуре. Он коснулся шляпы, не обращая внимания на свист мушкетных пуль и крики, доносившиеся с обоих кораблей.

«Если вы дадите команду, сэр, мы можем взять её на абордаж! Один хороший бросок, и мы можем вышибить им хребты!» Он действительно ухмылялся.

Морпех отшатнулся от сетей, царапающих его лицо, и замер на палубе. Мушкетная пуля раздробила ему череп почти надвое, так что мозги разлетелись по обшивке, словно каша.

Болито отвёл взгляд. «Нет, капитан. Боюсь, что, как бы мне ни хотелось захватить её в качестве приза, я должен сначала подумать о конвое». Он увидел высокого французского моряка, стоящего на якоре, с мушкетом, направленным на него с яростной сосредоточенностью. Он выделялся на фоне дыма и не замечал ничего, кроме необходимости попасть и убить британского капитана.

Странно было, что он мог стоять и смотреть, словно сторонний наблюдатель, как ярко сверкнул мушкет, а звук выстрела поглотили тяжёлые орудия, когда «Гиперион» резко качнулся к новому бортовому залпу. Он почувствовал, как пуля дернула его за рукав, не сильнее, чем пальцы человека. Он услышал пронзительный крик за спиной и, не глядя, понял, что пуля унесла одну жертву. Но его взгляд был прикован к неизвестному стрелку. Должно быть, он был храбрецом или настолько обезумел от гнева из-за того, что случилось с его собственным кораблём, что больше не заботился о собственной безопасности. Он всё ещё стоял на своём шатком насесте, когда девятифунтовый выстрел из квартердечной батареи «Гипериона» разнес его на части, так что, когда его туловище и бьющиеся руки упали в бурлящую воду рядом, его ноги ещё несколько секунд оставались твёрдыми и непоколебимыми.

Французский корабль был в плачевном состоянии. От его парусов остались лишь почерневшие вымпела, и только кливер и бизань-курс остались целыми. Тонкие красные струйки крови тянулись из шпигатов и незаметно стекали по повреждённому борту, и Болито мог лишь догадываться о масштабах потерь. Показательно, что нижняя орудийная палуба противника с её мощными двадцатичетырёхфунтовыми орудиями оставалась безмолвной и бессильной, и чудом не загорелся весь корабль.

Но по горькому опыту он знал, что такая видимость обманчива. Она всё ещё могла достойно сражаться, и один меткий залп мог парализовать «Гиперион» на достаточно долгое время, чтобы лишить их с трудом завоеванного преимущества.

Он крикнул: «Мистер Рукель, брамсели и члены королевской семьи, будьте любезны!» Он увидел, что матросы внизу изумлённо смотрят, словно не могут поверить, что он собирается отдать подбитый двухпалубник. «Тогда пусть стреляют из орудий правого борта!»

Обращаясь к Госсетту, он решительно добавил: «Ложись на курс к конвою! Мы пойдем наветреннее направление и посмотрим, что можно сделать».

Младшие офицеры уже гнали изнурённых боём людей к брасам, и, обернувшись, он увидел, что француз дрейфует за кормой в дыму. «Гиперион» почти бодро набрал ветер в свои рябые паруса и погнался за остальными судами.

Голый командир орудия, с мускулистым, чёрным и блестящим, как у негра, торсом, вскочил на повозку и дико заорал: «Ура капитану, ребята!» Он был почти вне себя, когда матросы подхватили неконтролируемый поток криков и ликования. Один из артиллеристов даже покинул свой пост на шканцах и принялся танцевать, шлёпая босыми ногами по заляпанной палубе, а косичка хрипло покачивалась в такт его экстазу.

Эшби ухмыльнулся. «Не могу их винить, сэр!» Он помахал рукой ликующим мужчинам, словно пытаясь смягчить мрачное выражение лица Болито. «Это было просто чудесно! Боже мой, ты управлял им, как фрегатом! Никогда не верил, что это возможно…

Болито серьёзно посмотрел на него. «В любое другое время я был бы рад это услышать, капитан Эшби. А теперь, ради Бога, заставьте этих людей работать!» Он быстро перешёл на наветренную сторону, его туфли поскользнулись в блестящем полумесяце крови, когда он поднял подзорную трубу, чтобы посмотреть на конвой.

Когда «Гиперион» вынырнул из дыма, он увидел «Справедливость». Она находилась далеко позади других кораблей, окруженных шумом битвы, окутанной ещё одной огромной полосой извивающегося дыма. Сквозь дым он видел брам-стеньги «Харвестера», которые всё ещё стояли на месте, хотя как это могло быть, было трудно понять. Большая часть парусов была спущена, а мачты французского фрегата, казалось, стояли почти рядом, рея к рею.

С отвращением он увидел разрастающийся столб пламени за двумя фрегатами, и когда короткий порыв ветра разогнал дым, словно завесу, он увидел маленький шлюп «Снайп», пылающий, словно факел, беспомощно дрейфующий по ветру. Он был полностью лишён мачты и уже сильно кренился, но он видел жуткие шрамы на его гладкой палубе, валяющиеся трупы у разбитых и перевёрнутых орудий, и понял, что она всё же решила не оставаться наблюдателем битвы.

Транспорты, казалось, были целы и по-прежнему защищены боеспособным «Харвестером», но когда дым снова рассеялся, второй французский фрегат вывернул нос и целенаправленно повернул к «Ванессе». Фрегат потерял бизань-стеньгу, но был более чем конкурентоспособен по отношению к тяжёлому торговому судну. Два его погонных орудия уже открыли огонь с бака, и Болито холодно наблюдал, как обломки деревянных конструкций взлетают в воздух с богато украшенной кормы «Ванессы», словно уносимые ветром.

Он резко сказал: «На румб вправо!» Он смотрел, как бушприт «Гипериона» скользит по далеким кораблям, словно неумолимый указатель, и задавался вопросом, почему его отход от «Сафира» остался незамеченным.

Лишь когда фрегат почти прошёл по носу транспорта, стало заметно, что он подаёт какой-то сигнал тревоги. Но было уже слишком поздно. Он не мог отступить из-за беспомощности Ванессы и не мог развернуться из-за ветра. В отчаянии он изменил курс и, почти уперевшись реями в корму, накренился навстречу свежему ветру, пока наблюдатели на палубе «Гипериона» не увидели медь на днище, сверкающую, словно золото, в туманных лучах солнца.

Прямо по курсу, с жестким взглядом «Титана» под бушпритом, пристально следящего за окутанным дымом транспортом, «Гиперион» целеустремленно проехал мимо стойки «Ванессы».

Болито поднял меч, его голос успокоил нетерпеливого капитана, который в этот момент еще дергал за спусковой крючок.

«На спуск!» — меч сверкнул на солнце, и для некоторых на борту борющегося фрегата это, вероятно, было последним зрелищем на земле. «Сейчас!» — меч сверкнул, и когда «Гиперион» тяжело опустился в ложбину, а двойная линия миль наклонилась к морю, воздух раскололся одним свирепым бортовым залпом. Батарея правого борта открыла огонь впервые, и вся ярость двойных зарядов обрушилась на незащищённый трюм фрегата с силой и опустошением лавины.

Вражеский корабль, казалось, поднялся, а затем пошатнулся, выпрямившись, его фок- и грот-мачты рухнули, превратившись в беспорядочный клубок такелажа и ярко-трещиноватого рангоута.

Оставалось всего несколько минут, прежде чем «Гиперион» скрылся от фрегата за «Ванессой», но артиллеристов больше не нужно было уговаривать. Как только бушприт и хлопающие передние паруса прошли мимо повреждённого форштевня транспорта, вся батарея правого борта снова открыла огонь, град ядер снёс уцелевшую мачту и превратил низкий корпус в плавающие руины.

Матросы снова закричали «ура», и их подхватили люди на корме «Ванессы». Последние отступили, когда последний бортовой залп пронёсся мимо них, и некоторые, должно быть, подумали, что ярость «Гипериона» была настолько велика, что он уже не мог отличить своих от врагов.

К этому времени ее моряки уже забирались на наветренный такелаж, чтобы помахать и поприветствовать старое двухпалубное судно, возвышающееся на траверзе, и многие из них безудержно плакали, когда ее моряки подбадривали их в ответ.

Болито сжал пальцы за спиной, чтобы они не дрожали. «Дайте сигнал «Справедливости» поднять паруса и занять положенную позицию!»

Кэсвелл ошеломленно кивал, но, несмотря на потрясение, все же смог позвать своих людей к фалам.

«Палуба там! Другой фрегат отчаливает, сэр!» Наблюдатель на мачте кричал так же дико, как и все остальные.

Кэсвелл опустил подзорную трубу и подтвердил новости. «Харвестер только что подал сигнал, сэр. Он не может преследовать. Слишком большие повреждения на высоте».

Болито кивнул. Неудивительно. Капитан «Жнеца» дал бой сразу двум фрегатам, ему помогал лишь крошечный «Снайп». Ему повезло, что он остался жив.

Он сказал: «Подайте сигнал Жнецу, мистер Касвелл». Он нахмурился, пытаясь прочистить разум и сосредоточиться на том, что необходимо. Это не должно звучать банально и бессмысленно. Люди Жнеца показали, на что они способны. Ничто из того, что он мог бы сказать, не сравнится с их достоинствами. Он медленно произнёс: «Мэйк, сегодня у вас был отличный урожай. Молодец».

Кэсвелл лихорадочно строчил на своей доске и добавил: «И мне все равно, даже если вам придется писать каждое слово по буквам!»

Он прикрыл глаза рукой, когда шлюп с угрюмым шипением перевернулся набок, а вода вокруг была усеяна плавающим мусором и обгоревшими деревянными деталями.

Госсетт хрипло сказал: «Эребус спустил шлюпки на воду, чтобы найти выживших, сэр».

Болито не ответил. Мало кто из моряков когда-либо учился плавать. Мало кто помнил последний и величайший бой шлюпа.

Он тяжело произнес: «Мне нужен полный отчет о наших повреждениях и потерях, мистер Рук».

Рук всё ещё не сводил глаз с вражеских кораблей. Лишённый мачты фрегат неудержимо рыскал, двигаясь к крутым ложбинам, и пройдёт какое-то время, прежде чем его удастся взять на буксир. Скорее всего, он затонет, пока лежит. Другой фрегат приближался к потрёпанному двухпалубнику, и над плывущим дымом сигнальные флаги ярко и оживленно мелькали.

Болито сказал: «Мы должны позаботиться о нашем конвое. Этим двоим придётся подождать ещё день, чтобы получить окончательный расчёт». Он говорил вслух, но создавалось впечатление, будто он разговаривал со своим кораблём.

Кэсвелл крикнул: «Правосудие признало, сэр!» Он ухмыльнулся. «Харвестер тоже». Он оглядел остальные напряжённые и грязные лица. «Она говорит: „Прекратили действие!“»

Болито почувствовал, как его губы расплылись в улыбке. Формальность ответа Лича красноречиво свидетельствовала о его стойкости. «Подтвердите».