«С-сэр, она м-м-моя с-сестра». Мичман Сетон замолчал под пристальным взглядом Болито.

Девушка спокойно сказала: «Прошу прощения, что причинила вам столько беспокойства, капитан». Она указала на небольшую кучку багажа. «Но, как видите, это не ошибка!»

Болито сердито посмотрел на него. «Вы знали об этом, мистер Сетон?»

«Он этого не сделал». Она говорила почти резко, и, будь Болито менее зол, он, возможно, разглядел бы её притворное самообладание. «Я была с конвоем из Нью-Холланда». Она пожала плечами, словно это не имело значения. «Теперь я должна плыть с тобой на этот твой остров:

«Пожалуйста, не перебивайте меня, когда я обращаюсь к одному из моих офицеров, мисс, э-э, Сетон!» Болито уже был не в себе и краем глаза заметил растущую группу наблюдающих моряков под квартердеком.

Она ответила так же решительно: «Тогда будьте любезны, не говорите обо мне, как о предмете мебели на вашем судне, капитан!»

Третий лейтенант Далби, стоявший неподалёку, услужливо подсказал: «Это не лодка, мисс! Во флоте мы называем это кораблём!»

Болито крикнул: «А кто вас спрашивал, мистер Долби?» Он сердито обернулся. «Мистер Рук, будьте добры, объявите всем начало движения и подайте соответствующий сигнал конвою!»

Затем он снова повернулся к девушке. Руки её теперь были опущены по бокам, а волосы, которые, как он заметил, были тёмно-каштанового цвета, развевались на ветру, словно ей уже всё было безразлично.

«Если вы пройдете на корму, мисс Сетон, я выслушаю этот вопрос более подробно».

Пока Эллдей и Гимлетт спешили вперёд, Болито следовал за девушкой под кормой, замечая её стройную фигуру и вызывающе наклонённую голову. «К чёрту Помфрета!» — с яростью подумал он. «Почему он не рассказал ему о девушке?» Мысль о том, что «Гиперион» отправят в Гибралтар именно тогда, когда возможность реальных действий уже не была отдалённой, была сама по себе ужасна. Обнаружить сестру Сетона, ждущую, когда её заберут, словно ещё один личный багаж, было почти невыносимо.

Она вошла в каюту и огляделась с тем же выражением глубокого интереса.

Болито сказал уже спокойнее: «А теперь, может быть, вы могли бы объяснить?»

«Вы не возражаете, если я сяду, капитан?» Она спокойно посмотрела на него, ее губы были сжаты, и она не допускала компромиссов.

«Пожалуйста, сделайте это». Болито разорвал письмо и подошёл к окну. Всё было в порядке. Наконец он произнёс: «Я всё ещё не понимаю цель вашего визита?»

«Не уверена, что вас это касается, капитан». Она вцепилась в подлокотники кресла. «Но поскольку это скоро станет общеизвестным, я еду в Козар, чтобы выйти замуж за сэра Эдмунда Помфрета».

Болито уставился на нее. «Понятно».

Она откинулась на спинку стула, её непокорность испарилась. Почти устало она сказала: «Думаю, нет. Но если вы будете так любезны и скажете мне, где я могу отдохнуть, я постараюсь не давать Гату мешать вам».

Болито беспомощно оглядел каюту. «Можете оставаться здесь. Я прикажу приготовить себе койку в штурманской рубке. Вам будет более чем удобно».

На мгновение ее глаза наполнились тихим весельем. «Вы уверены, капитан?»

Болито ухватился за внезапное появление Олдэя, словно утопающий за соломинку. «Отнеси мои вещи в штурманскую рубку, Олдэй! Я немедленно переоденусь в морскую одежду». И чёрт побери эту девчонку. Она насмехалась над ним за то, что он выставил себя таким дураком. «Тогда позови Гимлетта и объясни ему, как всё устроено».

Эллдэй быстро взглянул на сидящую девушку. Но его лицо оставалось бесстрастным, когда он ответил: «Похоже, попутный ветер, капитан». И он исчез.

Через несколько минут, когда Болито вышел на квартердек, все разговоры среди собравшихся офицеров мгновенно прекратились, как будто он выкрикнул в их адрес какую-то ужасную непристойность.

Рук официально заявил: «У транспортов коротки якорные якоря, сэр». Он был очень напряжён, и Болито догадался, что ему не нравится перспектива управлять кораблём под пристальным вниманием всех капитанов, стоящих на якоре в Гибралтаре. Это доставляло ему лёгкое, но жестокое удовольствие.

Он резко бросил: «Хорошо, мистер Рук. Пожалуйста, дайте кораблю ход». Он увидел, что Госсетт наблюдает за ним с выражением лица грустного мастифа. «Ложитесь обогнуть мыс и держите штурвал обеими руками».

С трудом сдерживая раздражение, он подошёл к лееру и медленно оглядел весь свой отряд. Матросы уже стояли у кабестанов, матросы – у бизань-брас, марсовые ждали приказа к отплытию.

Он сказал: «Передайте эскортным судам команду «взвеситься по готовности». Он взял подзорную трубу и стал изучать транспорты, готовившиеся последовать его примеру.

Когда флаги взмыли ввысь, Рук поднял свою рупорную трубу и крикнул: «Приготовиться к кабестану!»

Боцман Томлин показал два клыка и погрозил кулаком в знак признательности.

Рук облизал губы. «Отпустить хедлы! Руки вверх и отпустить топсы!»

Болито молча наблюдал, как марсовые толпой взбирались по вантам, а младшие офицеры и помощники капитана с необыкновенным энтузиазмом подбадривали отстающих. Казалось, они понимали гнев своего капитана и не хотели рисковать.

«Надевайте подтяжки!»

Пока люди напрягались и стонали на кабестанах, а огромный якорь отрывался от ила и песка гавани, «Гиперион» тяжело наклонился под нарастающим ветром. Затем, когда вся сила обрушилась на него, он накренился ещё сильнее, люди на реях боролись и брыкались, чтобы удержать огромные вздымающиеся складки парусины под ними. Всё дальше и дальше, и затем, с сильно заваленным штурвалом, когда реи скрипели и сгибались, как огромные луки, «Гиперион» развернулся по ветру и набрал ход. Когда ловкие руки на баке схватили и подхватили якорь, он взял курс на изрытую ветром пустыню из раздробленных гребней волн, показывая наблюдателям на берегу, что он, по крайней мере, опытный воин, и такой же гордый, как его имя.

Кэсвелл крикнул: «Все корабли взвешены, сэр!»

«Очень хорошо. Подайте им сигнал занять позицию, как приказано». Он с силой надвинул шляпу на лоб и уставился на вымпел на мачте. Он был жёстким и острым, как копьё. «Подайте им сигнал, чтобы все паруса были подняты по погоде». Лучше свести сигналы к минимуму, мрачно подумал он. Позже будет достаточно времени, чтобы догнать отстающих.

Он наблюдал, как крошечный шлюп «Снайп» распускает марсели и обходит головной транспорт, словно терьер быка. Его местонахождение располагалось впереди конвоя. «Гиперион» и фрегат должны были оставаться с наветренной стороны, в данном случае за транспортами, чтобы иметь возможность при необходимости спуститься и защитить их. Он перевел взгляд на «Харвестер» и увидел, как его гладкие носы взмыли и опустились, рассекая первую глубокую волну с грацией дикого зверя.

«Гиперион» лишь поднял массивное плечо и сплошной волной обрушил море на тупой нос. При ветре по корме палуба то поднималась, то опускалась в равномерном, сокрушительном движении, а воздух над головой наполнялся визгом такелажа и грохотом натягивающихся парусов, когда крошечные, укороченные фигуры людей наверху с трудом выполняли последний приказ Болито и поднимали паруса.

Он вдруг вспомнил о девушке внизу, в своей каюте, и понял, что именно она была причиной его раздражения. Он увидел, как лицо Госсетта смягчилось от облегчения, и коротко добавил: «Возможно, нам придётся сразу же взять второй риф, мистер Госсетт, но мы воспользуемся этим преимуществом, чтобы расчистить путь».

Капитан кивнул. Несомненно, он лучше других понимал, что нет смысла сносить мачты с корабля только ради того, чтобы утихомирить гнев капитана.

Сила и направление ветра оставались неизменными до четвёртого дня выхода из Гибралтара, и к полудню того дня они прошли целых четыреста двадцать миль. Никто на борту «Гипериона» не мог припомнить, чтобы корабль развивал такую хорошую скорость, и плавание проходило без особых помех и происшествий.

К сумеркам четвёртого дня ветер внезапно изменил направление на северо-западный и немного ослаб, но, стоя на наветренной стороне квартердека и наблюдая за сияющей красотой огромного медного заката, Болито мог позволить себе почувствовать удовлетворение. Корабли держались крепко, и даже сейчас, глядя вперёд, навстречу ныряющему носу «Гипериона», он видел, как корпуса транспортов блестят в странном свете, словно из полированного металла. «Эребус», самый большой транспорт, возглавлял строй, за ним на удобном расстоянии следовала его супруга «Ванесса». Оба судна были хорошо управляемыми и, греясь в лучах угасающего заката, выглядели как настоящие военные корабли – с имитацией раскрашенных орудийных портов и туго натянутым такелажем. Дальше за кормой следовал «Джастис», его корпус был тускло-чёрным и уже терялся в тени, руки всё ещё работали наверху, как и остальные корабли, убиравшие паруса на ночь.

Сквозь барабанный гул такелажа Болито услышал внезапный взрыв смеха и догадался, что его офицеры вовсю используют свое время и необычную возможность развлечь даму в своей кают-компании.

Болито сцепил руки за спиной и возобновил размеренное расхаживание взад-вперёд по наветренному борту. За его размеренными движениями наблюдали оба рулевых, а также вахтенный офицер Далби, который незаметно держался на подветренной стороне палубы.

Странно, как девица Чейни Сетон захватила корабль. Несмотря на её краткое появление, на корме всегда собиралась толпа статных матросов, готовых улыбнуться ей или просто заворожённо смотреть на неё, словно на какое-то привидение.

Гимлетт, конечно же, был в своей стихии. Он хлопотал о своей пассажирке, как наседка, и оберегал её от любых возможных вторжений с большей решимостью, чем Болито мог себе представить. Она тоже сдержала слово. Она не попадалась Болито на глаза и не сделала ничего, что могло бы помешать управлению судном.

Болито ускорил шаг, подгоняя мысли, когда осознание снова вернулось к нему и напомнило ему об одном истинном факте. Благодаря своей рассудительности она каким-то образом умудрилась изолировать его ещё больше, чем когда-либо, а не наоборот. Возможно, именно поэтому он удовлетворил осторожную просьбу Инча пригласить её на ужин этим вечером. Он почти ожидал, что его тоже пригласят, но этому не суждено было сбыться, и, расхаживая по темнеющей палубе, прислушиваясь к звукам собственных ботинок по начищенным доскам, он почти надеялся, что случится какая-нибудь чрезвычайная ситуация или перемена ветра, и он сможет позвать всех и прервать веселье внизу.

Вернувшись в свою тесную каюту в штурманской рубке, он всё ещё с трудом верил, что девушка спит всего в нескольких шагах от него на его собственной койке или ест в его каюте, пока он прячется, словно нашкодивший школьник. Ещё более странным было осознание того, что он знал о ней едва ли что-то большее, чем с той минуты, как она ступила на борт. Вся доступная информация была получена из третьих или четвёртых рук, и тем более сводила с ума своей неполнотой. Комендант кают-компании подслушал, как мичман Пайпер рассказывает Касвеллу то, что Сетон доверил ему о своей сестре. Комендант, конечно же, сообщил об этом Гимлетту, который с явной неохотой, но под угрозой насилия, поделился частью своих сведений с Алидеем. Рулевой, наблюдавший за тем, как Болито бреется, или помогавший ему надеть тяжёлое пальто, когда корабль посреди ночи накренился от внезапного шквала, небрежно поделился новостями. Болито воспринял это столь же небрежно, и тем самым сэкономил и время, и репутацию.

Теперь, возвращаясь по палубе, он уткнулся подбородком в накидку и представил себе девушку, которая должна была стать невестой Помфрета. Ей было двадцать шесть лет, и до недавнего времени она работала в лондонском доме Помфрета кем-то вроде экономки. Первые подозрения Болито развеялись, когда Олдей сообщил ему, что Помфрет устроил это к их взаимной выгоде, поскольку она ухаживала за своим больным отцом, которому по какой-то причине, которую Болито не мог выяснить, было разрешено пользоваться домом как своим собственным. Её отец теперь умер, и у неё во всём мире остался только брат. Её мать погибла во время одного из восстаний на Ямайке, когда несколько рабов подняли восстание и напали на усадьбу Сетонов, скорее из соображений удобства, чем с какой-либо реальной целью.

Болито нахмурился ещё сильнее. Интересно. Помфрет служил в эскадре у берегов Ямайки, и, вполне возможно, именно там он познакомился и подружился с семьёй Сетон. По крайней мере, в те времена семья девушки, должно быть, была довольно богатой и влиятельной. Но то, что произошло с тех пор, было выше его понимания. Одно было совершенно ясно: её непокорность, которую он поначалу принял за природное высокомерие, была всего лишь защитой. Ей вряд ли было легко одной справляться с Лондоном.

Аллдей сообщил ему последнюю крупицу информации ещё утром. Мичман Сетон был отдан под опеку Помфрета. Адмирал, очевидно, очень хотел укрепить своё положение, подумал Болито.

Лейтенант Долби пересёк палубу и в темноте прикоснулся к шляпе. «Все огни горят, сэр».

Болито остановился и взглянул вперед на медленно движущийся 128-й

Транспорты. Каждый нес один фонарь и мог поддерживать тесную связь даже ночью. Это была его собственная идея, и он уже считал её излишней осторожностью с его стороны. Но днём шлюп «Снайп», далеко опередивший конвой, словно ищущий терьер, подал сигнал, что заметил неизвестный парус на северо-западе. Больше его не видели, но следовало быть осторожным. Вероятно, это было испанское торговое судно, подумал он, хотя конвой стоял далеко в море и даже сейчас находился примерно в шестидесяти милях от ближайшего берега. Но они были в заливе Валенсия, и с каждым днём всё ближе к побережью Франции.

«Очень хорошо, мистер Долби». Ему не хотелось доверять третьему лейтенанту, который был склонен быть излишне болтливым, если ему предоставить такую возможность.

Далби сказал: «Если такая погода продержится, мы будем в Козаре через пять дней, сэр». Он шумно ударил в ладоши, потому что после дневной жары уже было холодно. «Надеюсь, мисс Сетон не разочаруется в своём новом доме».