Как и в «Темпесте», Болито был благословлен разношерстной группой моряков, некоторые из которых были набраны из тюремных барж, чтобы составить адекватную команду.

Всё, что у него было против опыта француза и его столь же хорошо обученной команды, – это молодость и свежесть идей. Ле Шомаре много лет провёл вдали от дома. Его работа под чужим флагом стала последней перед почётным возвращением в любимую Францию.

Именно привычка Ле Шомареса к устоявшейся рутине, его опора на одни и те же старые методы и маневры стоили ему победы и жизни.

Болито гадал, сколько времени потребуется ему, чтобы стать слишком самоуспокоенным или настолько утомиться от бесконечных патрулей и погонь за пиратами, что, когда возникнет реальный вызов, он окажется без сил, чтобы его отразить. Или вообще осознает ли он свою слабость, если некому будет ему подсказать.

«Курс северо-западный, сэр. Полный и до свидания». Херрик вытер лоб запястьем. «И на этом галсе тоже нет свежака!»

Болито взял у мичмана Свифта подзорную трубу и направил её за нос корабля. Сквозь туго натянутые снасти и ванты, над золотым плечом носовой фигуры, всё дальше и дальше, но ничего не нашло.

«Очень хорошо. Распустите вахту внизу». Он остановил Херрика, когда тот уже собирался уходить. «Полагаю, мистер Борлейз хочет, чтобы вы сегодня наказали матроса?»

Херрик серьёзно посмотрел на него. «Есть, сэр. Петерсон. За дерзость. Он обругал боцмана».

«Понятно. Тогда предупреди его сам, Томас. Порка за такую мелочь делу не поможет». Он оглядел нескольких матросов на палубе и вдоль трапов. Почти голые, загорелые в дюжину оттенков, они казались достаточно сильными, способными сдержать любую внезапную вспышку гнева, которая могла закончиться поркой или чем-то похуже. «Тогда поговори с мистером Борлейзом. Я не позволю ему или любому другому офицеру таким образом перекладывать ответственность. Он командовал вахтой. Он должен был пресечь беспорядки, как только это заметил».

Херрик смотрел, как он уходит с палубы, и проклинал себя за то, что не вмешался раньше. За то, что позволил Борлазу уйти от ответственности, как это часто случалось, когда задумываешься. Когда ты устал, высох на солнце и жаждал прохладного ветерка, зачастую было гораздо проще сделать всё самому, чем следовать цепочке команд.

Вот почему я никогда не поднимусь выше лейтенанта.

Пока Херрик двигался вверх и вниз по наветренной стороне палубы, большую часть времени за ним наблюдали Кин и мичман.

Быстрый.

От мичмана на «Ундине» до третьего лейтенанта на «Темпесте». Когда Кин получил повышение с должности исполняющего обязанности и сдал экзамен на лейтенанта, он вообразил, что никакая награда не принесёт большего удовлетворения.

Стараясь укрыться в тени бизань-марселя, он наблюдал за Херриком и уже не в первый раз задавался вопросом, что будет дальше. Некоторые лейтенанты, казалось, взлетали на должности и выше, словно кометы. Другие же оставались на одном уровне год за годом, пока их не отвергали флот и не выбрасывали на берег.

Если бы он был достаточно взрослым, чтобы по-настоящему служить вместе с такими людьми, как Болито и Херрик. Против французов, Американской революции или любого, кто бы сражался с ними на воде и бросал вызов флагу, а не только бортовому залпу.

Он услышал шаги Лейки рядом с собой. «Я тут подумал…»

Капитан мрачно усмехнулся. «Мой старый отец на Треско говорил: «Оставь мысли лошадям, Тобиас. У них головы побольше твоих». Похоже, это его забавляло. «Нам пора идти, мистер Кин. И никакие раздумья и тоска не изменят намерений нашего капитана ни на йоту».

Кин ухмыльнулся. Лейки ему нравился, хотя их миры были совершенно разными.

«Я постараюсь сдержать себя».

Внизу, в своей дневной каюте, Болито сидел за столом и неспешно занимался делами дня. Как и в большинство утренних вахт, к нему регулярно приходил поток посетителей.

Байно, казначей, требует подписать его книгу учёта только что открытых мясных бочонков. Болито подозревал, что этот казначей был суровее многих, с кем ему доводилось служить. Его пайки распределялись справедливо, и он не стал урезать скудное матросское жалованье за какую-то вещь, которую не получил и не помнит, когда корабль наконец окупится.

Хирург пришёл с ежедневным отчётом о болезни. Болито был рад обнаружить, что руки удивительно хорошо сохранились, не болели и не болели. Но когда болезнь ударила, то без предупреждения и безжалостно. Как и в случае с мужчинами, упавшими за борт, и двумя другими, оставленными на попечении голландских врачей в Купанге.

Изучая каждую книгу и гроссбух, которые ему подал Чидл, его клерк, он также ощущал жизнь над собой и вокруг себя. Всё это было продолжением самого корабля. Если кто-то умирал или его снимали с корабля, корабль продолжал жить, подыскивая замену для поддержания своего существования.

Он слышал грохот орудийных тележек, когда каждое орудие, от длинных двенадцатифунтовых на главной палубе до быстрых шестифунтовых на корме, по очереди поднимали на борт и осматривали Джека Брасса, артиллериста с «Темпеста». Брасс обычно еженедельно проверял каждое орудие, и да поможет Бог командиру орудия, чей заряд не соответствовал его стандартам.

Болито повезло с уорент-офицерами и более опытными матросами, и он был благодарен за это. Даже четверо его мичманов, присланных к нему родителями, желавшими, чтобы они набрались опыта и продвинулись по службе, чего в мирное время было труднее добиться, после двух лет непрерывной службы больше походили на молодых лейтенантов. Свифту и Пайперу было семнадцать, и они уже подумывали о том времени, когда смогут претендовать на повышение. Фицморис, шестнадцатилетний юноша с курносым лицом, уже почти избавился от своей заносчивости. Он происходил из очень богатой семьи и, видимо, воображал, что его назначение на «Темпест» будет чем-то вроде круиза вежливости. Херрик и Лейки убедили его в обратном.

Самому младшему, Эвелину Ромни, было пятнадцать. Болито подумал, что все они сильно отличались от обычных двенадцати- и тринадцатилетних мальчишек, которых можно встретить на большинстве кораблей. Ромни же стал меньше всех. Он был от природы застенчивым юношей и не обладал той твёрдостью, которая необходима в общении с людьми, годящимися ему в отцы. Но если Фицморис проклинал семью за то, что они отправили его в море, то Ромни, который был менее способен справиться с требованиями, предъявляемыми к «юным джентльменам», казалось, отчаянно стремился к успеху. Он явно любил флот, и его попытки преодолеть застенчивость были жалким зрелищем.

Болито слышал размеренный топот сапог, когда морпехи возвращались на корму после ежедневных учений на баке и марсах. Прайдо с ними не было. Он предоставит пот и неудобства своему сержанту. Позже он появлялся и критиковал, его лисья мордашка по очереди окидывала каждого из своих людей. Болито ни разу не слышал от него ни слова поддержки или похвалы, даже когда морпех получал повышение.

Он услышал более приглушенный, чем звуки возле квартердека, стук молотков и изредка скрежет пилы.

Исаак Тоби был корабельным плотником. Толстый, медлительный и довольно рассеянный, он напоминал неопрятную сову. Но как плотник он был настоящим художником. Со своей небольшой командой он поддерживал ремонт на должном уровне, хотя судно, построенное из тика, беспокоило его меньше всего. Сейчас он завершал свою последнюю задачу – строительство нового, ещё одного ялика. Поначалу это было чем-то вроде шутки – небрежное замечание канонира о растрате ценной древесины, когда матроса поймали на выбрасывании обрезков за борт.

Тоби воспринял это как личное оскорбление и сказал, что построит лодку своими руками из всего того хлама, что Брасс сможет найти. Лодка была почти готова, и даже Брасс вынужден был признать, что она гораздо лучше первоначальной, построенной Темпестом.

Болито откинулся назад и провел пальцами по волосам.

Чидл собрал последний документ и убедился, что подпись сухая. Клерк был странным, замкнутым человеком, как и многие из его сородичей. У него были глубокие, запавшие глаза и крупные, неровные зубы, отчего казалось, что он улыбается, чего, насколько знал Болито, он никогда не делал. Чтобы узнать хоть что-то о его прошлом, Болито приходилось вытягивать из него слова за словом. Его перевели с другого корабля, с которого в Бомбее выдали зарплату. Капитан заверил Болито, что Чидл хороший клерк, хотя и несколько сдержанный. Когда-то он работал в бакалейной лавке в Кентербери и гордился своей службой «высшему классу». Но до сих пор, даже за два года ежедневного общения, Болито ни разу не слышал от него об этом.

Ноддолл вошёл, как раз когда служащий ушёл, и поставил на стойку бокал вина. Ввиду огромного спроса на пресную воду и постоянной тревоги за её нехватку, Болито обычно выбирал вино как лёгкую альтернативу. Он вспомнил, как его проводили в знаменитый магазин в Сент-Джеймсе, где он купил множество прекрасных бутылок перед своим путешествием на другой конец света на «Ундине». Во время битвы с «Аргусом» вино превратилось в осколки стекла и разлилось, но воспоминание осталось с ним. Он коснулся часов в кармане. Как и многие другие.

Эллдэй неторопливо вышел из спальной каюты и серьезно наблюдал за ним.

«Как думаешь, мы их найдем, капитан?»

Он стоял, скрестив руки на широкой груди, его лицо и тело были расслаблены. Он был скорее товарищем, чем подчинённым. Как много они разделили друг с другом. Болито часто задавался вопросом, скучает ли Олдей по Англии. Он наверняка скучает по девочкам. Олдей всегда пользовался у них уважением и не раз был рад, если не горел желанием, поспешно отплывать, опасаясь мужа или разгневанного отца.

"Я надеюсь, что это так."

Болито отпил напиток. Дешёвый и несвежий. Не то французское вино, которое достал ему Херрик. Сиднейский гарнизон, вероятно, купил товар у французского корабля или какого-нибудь амбициозного торговца. Если бы вы были готовы рискнуть состоянием и жизнью, помериться силами с свирепыми туземцами, пиратами и постоянной опасностью кораблекрушения, здесь можно было продать всё, что угодно.

Вслед за мореплавателями и исследователями, такими как Кук, пришли и другие. На некоторых островах, где местные жители жили в простой, идиллической обстановке, корабли принесли с собой болезни и смерть. Торговцы-авантюристы настраивали одно племя против другого, предлагая низкокачественные товары и дешёвую ткань в обмен на надёжные места для стоянки, с которых можно было торговать.

И теперь все за это расплачивались. Вскоре какой-нибудь жадный торговец начнёт снабжать племя мушкетами. Болито видел, как это происходило в Америке, где французы обучали индейцев выслеживать и убивать британцев, а британцы делали то же самое с ними.

Впоследствии, после обретения независимости, когда и британцы, и французы покинули свою новорожденную страну, американцы остались с другой армией. Нацией индейских воинов, которые, объединившись, всё ещё могли бы вытеснить поселенцев к морю и изолировать новые порты и города.

Он добавил: «Я очень сомневаюсь, что мы смогли бы пройти мимо «Эвротаса», не заметив его. У нас было два наблюдателя, и ночью мы выставили столько огней, что даже слепой мог бы их увидеть. Капитан судна, должно быть, знал о беспокойстве по поводу его позднего прибытия и пытался связаться с любым крупным судном».

Взгляд Олдэя был устремлён вдаль, когда он смотрел на море через кормовые окна. Ветер дул с левого борта, и корабль слегка кренился под давлением ветра, так что казалось, будто море идёт под уклон. Как и большинство профессиональных моряков, Олдэй, казалось, мог смотреть на море не моргая, и всё же горизонт сиял яростно, словно туго натянутая нить драгоценных камней.

«Полагаю, капитан, её куда-то завели за водой. Её запасы могли испортиться, как когда-то наши», — он поморщился. «Когда трюм полон каторжников и тому подобного, её капитан не хотел бы добавлять себе лишних забот, и это не ошибка».

"Истинный."

Болито отвёл взгляд, вспоминая, как она смотрела. Их беззаботное пренебрежение к открытию и к тому, что могло бы произойти. В Мадрасе и после. В той жалкой, охваченной лихорадкой колонии, куда корабль Болито был отправлен, чтобы передать власть очередному губернатору. Он часто потел при мысли об этих возможностях. Дверь распахнулась, её лицо и плечи побледнели, когда он пытался спрятать её от мужа. Но никто не пришёл, чтобы разбить их страсть, и боль от её потери была ещё тяжелее.

Он тоже чувствовал гнев. Что мог задумать Джеймс Рэймонд, снова притащив её сюда? Европейские женщины считали этот климат суровым и суровым, а Рэймонду такой необходимости не было. Его прекрасный дом, его власть, всё, чего он добился за счёт других, позволило бы ему легко оставить её в безопасности и комфорте среди людей и обычаев, которые она понимала.

В дверь постучали, и Борлейз выглянул сквозь сетку; его лицо было не таким кротким, как обычно.

«Мне было интересно, могу ли я поговорить с вами, сэр», — он быстро взглянул на Олдэя. «Но если это неудобно…»

Болито жестом подозвал Аллдея и, выходя из каюты, сказал: «Будьте кратки, мистер Борлейз. Я намерен до полудня провести тренировку с двенадцатифунтовыми орудиями».

Он знал, почему лейтенант здесь; это тоже угнетало его.

Борлейз облизал губы. «Мне довелось записать в журнал одного моряка, сэр».

«Петерсон. Я знаю».

Он заметил едва заметный проблеск удивления, прежде чем Борлейз поспешил продолжить: «Понимаю, сэр. Но я намеревался, чтобы мистер Херрик назначил наказание. Петерсон вел себя дерзко и дерзко по отношению к своему начальнику, и, как минимум, двенадцать ударов плетью – вот его справедливое наказание!»

От этой речи его щеки вспыхнули. «Как капризный, но торжествующий ребёнок, обнаруживший слабость власти», — подумал Болито.

Он тихо ответил: «Помощник боцмана, которому бросили вызов, был Шульц, так ли это?» Он не стал дожидаться ответа и продолжил тем же ровным голосом: «Он отличный моряк, и нам повезло, что он у нас есть. Но, — слово повисло в воздухе, — ещё два года назад он не говорил ни на каком языке, кроме родного немецкого. Тот язык, которым он овладел, состоит из матросского жаргона и сленга, команд, необходимых для подчинения и обучения других».