Болито внезапно ощутил отчаяние. «Да. По стакану на человека. Половина воды, половина вина». Он тяжело кивнул. «Знаю, сержант. Это последний».

Когда Виола подошла к больным и раненым, Пеннек схватил её заимствованное пальто и неистово закричал: «Не дайте мне умереть! Пожалуйста, не дайте мне умереть!» Он умолял, и его голос сорвался на тонкий крик.

Раненый матрос Колтер прорычал: «Господи, пусть он умрёт! Он нас всех с ума сведёт!»

«Довольно!» — Болито встал, его разум ныл и пульсировал. «Орландо, держи этого человека за руки, пока ему меняют повязку!»

Он наблюдал за ней поверх медленно двигающихся вёсел. В капитанском кафтане, с голыми, как у любого матроса, ногами, она выглядела ещё прекраснее. Она замерла, пока Орландо прижимал Пеннека к планширю, и откинул с её лица прядь выбившихся волос. Их взгляды снова встретились, и она улыбнулась ему.

Блиссетт перекинул весло через лодку и схватил мушкет. «Нет, ещё одна птица, сэр!» Он выстрелил, но птица продолжала летать, как и прежде.

Куар бросил ему ещё один мушкет, и, не медля ни секунды, Блиссетт выстрелил снова. Морская птица упала прямо на траверзе и через десять минут была разделена и съедена.

Пока они потягивали разбавленное вино и старались не проглотить его залпом, Пайпер отрывисто произнес: «Когда я вернусь на корабль, я больше никогда не буду жаловаться!»

Болито наблюдал за ним, видя, насколько он близок к тому, чтобы сломаться.

Почти нежно он сказал: «С вами всё будет в порядке, мистер Пайпер. Вы сказали «когда», а не «если». Держитесь изо всех сил, и это относится ко всем нам. Спасибо, мистер Пайпер. Мне теперь немного лучше».

Эллдей поднял взгляд от весла и грустно улыбнулся. В глубине души он чувствовал, что вот-вот заплачет. По даме в капитанском кафтане, по молодому Пайперу, по Билли-бою, который так отчаянно старался не показывать, как страдает раненая нога. Но больше всего – по капитану. Он наблюдал, как тот день за ужасным днём использовал все свои уловки, всё, чему научился и чему научился с тех пор, как впервые вышел в море в двенадцать лет, лишь бы удержать их всех вместе.

На поле боя это было ужасно, но страдания и лишения имели хоть какой-то смысл для выживших. Но это была сторона флота, о которой сухопутные солдаты никогда не знали и которой ещё меньше интересовались. И всё же правила были теми же, и бремя каждого командира было столь же определённым.

Болито посмотрел на него, возможно, почувствовав его мысли.

«Готов к еще одной попытке, Олдэй?»

Олдэй улыбнулся, разделяя игру.

«Да, капитан, если вы захотите присоединиться к нам, бедным морякам».

Дженнеру удалось хрипло рассмеяться, и Миллер сказал: «И вообще, сэр, вы больше не носите капитанский мундир, а?»

Болито сел на банку рядом с Олдэем, а Пайпер взял на себя управление рулем.

Ему пришлось спросить: «Что думаешь, Олдэй?»

Широкие плечи слегка пожали. «Говорят, дьявол заботится о своих. Думаю, у нас есть шанс, и это не ошибка».

Болито откинулся на весло, закрыв глаза от безжалостного солнца. Воды больше не было, только несколько кокосов и печенье. И всё же они всё ещё доверяли ему. Это было бессмысленно.

Он подумал о жалкой храбрости Пайпера и заставил себя сказать «когда», а не «если».

Лопасть его весла столкнулась с другой, и он понял, что почти уснул или впал в забытье. Это осознание помогло ему снова собраться с мыслями, и он с неожиданной силой навалился на весло.

Когда он снова взглянул за борт, то увидел, что от кормы отходит довольно резкий поток воды, отмечающий их усилия. Он крепко зажмурил глаза и налег на ткацкий станок.

Когда, а не если.

15. Сила силы

Через две ночи после того, как Болито выпил последние вина и воды, на них обрушился шторм с такой яростью, что он подумал, будто всё кончено. Он обрушился на катер вскоре после наступления темноты, превратив море в безумное бушующее море бушующих волн с гребнями, способными затопить практически всё.

Час за часом, спотыкаясь и падая в бурлящей воде, они боролись, чтобы не дать лодке упасть. Парус Миллера вместе с рангоутом за считанные минуты унесло в наполненную брызгами темноту, а вскоре за ним последовали и оторванные снасти, одежда и одно из весл.

Это была отчаянная, упорная борьба за выживание. Приказов не было, да их и не ждали. Уставшие, измученные матросы вычерпывали воду или вставали на весла, ослепленные брызгами, почти оглушенные грохотом разбивающихся гребней волн и ликующим воем ветра.

А затем, когда Болито почувствовал лёгкое ослабление ветра, хлынул дождь. Сначала медленно, тяжёлые капли ударяли по головам и телам, словно пули, а затем с шипящим грохотом, сама тяжесть которого, казалось, подавляла волны.

Он хрипло крикнул: «Быстрее, ребята! Дождь!»

Жаль было смотреть, как они барахтались в затопленной лодке, нащупывая парусину, кастрюли – всё, что могло бы удержать драгоценный дождь. Больные и раненые, а также горстка гребцов, подставили лица под ливень, плотно зажмурив глаза и широко раскрыв рты, чтобы принять то, что, должно быть, казалось чудом.

Болито смыл воду с лица и волос и сказал: «Виола! Твоя молитва была услышана!»

Они слепо потянулись друг к другу, их руки встретились и скользнули под натиском дождя и моря.

Если бы только это случилось раньше и избавило их от последнего мучительного дня. Они выпили остатки кокосов, а затем разбили скорлупу, пытаясь высосать влагу из самих кокосов.

Днем, когда лодка дрейфовала в море, их оцепенение было прервано безумным воплем Пеннека.

Он кричал: «Воды! Во имя Иисуса!»

И прежде чем кто-либо успел пошевелиться, он вскарабкался на борт и перелез через борт, дико барахтаясь, крича и плача, в то время как лодка уплывала от него.

Болито не мог себе представить, где он набрался сил, но когда он взмахнул румпелем и обветренные гребцы вернулись к жизни, Орландо поднялся на носу и аккуратно нырнул за борт.

Пеннека грубо перетащили через форштевень, не пожалев его раны. Его безумный поступок, вызванный жаждой, стоил гораздо больше, чем просто потери сил и хода, ведь пока Орландо греб к лодке, поддерживая обезумевшего Пеннека, акула нанесла удар со скоростью тарана.

Остальные, беспомощные, смотрели, как вода вспенивается ярко-красным цветом, и видели, как лицо Орландо искажено в агонии, а его жалкий рот открыт в безмолвном крике. К счастью, его утащили на дно, как раз когда Блиссетт выстрелила в спинной плавник, который предательски говорил о его смерти.

Эллдэй крикнул: «Ветер стихает, капитан!» Как и остальные, он был мокрый до нитки, волосы прилипли ко лбу, рубашка облегала его, как еще одна кожа.

"Да."

Болито медленно пришёл в себя. Пеннек лежал на дне лодки со связанными руками, но ноги его судорожно дергались в судорогах. Он смотрел на облака и хихикал, подставляя себя под струи дождя.

Орландо исчез. Вернее, как и в тот день, когда он впервые появился среди них. Из моря и обратно. Никто не знал о нём больше, чем после его спасения, только то, что он был благодарен за возможность остаться с ними.

Как сказал его друг Дженнер отрывисто: «По крайней мере, бедняга был счастлив, пока был с нами, сэр. Когда ему поручили работу вашего слуги, он просто распирало от гордости, благослови его Господь!»

Болито неосознанно произнес вслух: «Да, благослови его».

Оллдэй уставился на него. «Капитан?»

«Я тут подумал. Добавлю ещё одно имя в свой список».

Когда рассвет наступил с захватывающей дух быстротой, казалось, что за ночь почти ничего не изменилось. Облака рассеялись, и морская гладь, как и прежде, покрывалась ровными волнистыми зыбями. Когда солнце взошло и проникло в лодку, от деревянных элементов и ошеломлённых пассажиров исходил пар, словно вот-вот готовый вспыхнуть. Они оглядывали свой крошечный мир, изучая друг друга, ища лучики надежды или, наоборот, её отсутствие.

Они собрали больше десяти галлонов воды, и ещё оставалось немного рома для тех, кто в нём больше всего нуждался. Еда закончилась, и если Блиссетт не удастся подстрелить ещё одну птицу, ситуация быстро ухудшится.

Единственным заметным изменением по сравнению со вчерашним днём было то, что акула больше не следовала за ними. Это тоже было странно, а для некоторых даже пугающе. Словно она только и ждала. Чтобы забрать Орландо в океан, он схитрил лишь на мгновение.

Кин присоединился к нему во время одной из коротких передышек. Он выглядел бодрее большинства из них, хотя его руки были обожжены солнцем и покрыты пятнами от солевых язв.

Он сказал: «Мы спасли компас, сэр».

Болито понизил голос: «Ты заметил корягу?»

Он наблюдал за Кином, прикрывая глаза от солнца, чтобы увидеть сверкающий горизонт. К лодке плыли мелкие обломки, чёрные в резком свете. Птицы тоже летели, но слишком далеко, чтобы даже удачно сфотографировать.

Кин посмотрел на него с недоверием. «Земля, сэр?»

Болито хотел сдержать его, на случай, если он ошибается. Но он посмотрел вдоль лодки и понял, что они не продержатся ещё день. С хорошими новостями они, возможно, смогут продержаться.

Он кивнул. «Близко. Да, я так думаю».

Виола встала и положила руку ему на плечо, а другую – на Кина. Она молчала, но пристально смотрела на горизонт; её волосы поднимались и падали на пальто.

Болито смотрел на неё, любя её, заворожённый её внутренней силой. Несмотря на солнце и всё, что ей пришлось пережить, она выглядела бледной по сравнению с Кином и остальными. Он видел её сломленной лишь однажды с тех пор, как покинул острова, и это было тогда, когда убили Орландо.

Она сказала: «Он не мог говорить. Он даже не мог кричать. И всё же я, кажется, помню его голос».

Она больше ничего не сказала, пока над ними не разразилась буря.

Теперь все смотрели на него, и даже Пеннек замолчал. Он увидел, что морской пехотинец по имени Билли-бой делит весло с Пайпером, опираясь раненой ногой на мушкет. Другой раненый матрос, Колтер, набрался сил из своего пайка воды, чтобы помогать Пеннеку и Робинсону, который был в очень плохом состоянии. Но они были не настолько больны, чтобы не чувствовать, что что-то происходит.

Болито сказал: «Полагаю, мы близко к земле. Не уверен, что мы близко к острову Рутара, ведь из-за шторма, дрейфа и отсутствия секстанта это всё равно что идти на ощупь в темноте. Но какой бы остров мы ни увидели, мы высадимся и добудем пропитание. После всего, что мы видели и пережили вместе, думаю, нам будет недостаточно одной лишь враждебности, чтобы остановить нас».

Большой Том Фрейзер, с красными от напряжения глазами, встал и заорал: «Ура капитану, ребята! Ура!»

Болито мог только смотреть на них. Было ужасно видеть этих измождённых, покрытых волдырями, небритых мужчин, пытающихся удержаться на веслах и подбадривать команду.

Он повысил голос. «Довольно! Берегите силы!» Ему пришлось отвернуться. «Но я благодарю вас».

Кин прочистил горло и сказал: «Достать весла!» Он встретил взгляд Виолы и улыбнулся, как заговорщик. «Всем дорогу!»

Ближе к вечеру Блиссетту, а затем и сержанту Куэру повезло с меткостью стрельбы. Сначала один болван, а затем и мина попали под их мушкеты, и, хотя на этот раз им потребовалось больше времени, чтобы до них добраться, их вытащили и съели, снабдив полным рационом воды.

Затем, когда солнце коснулось горизонта, Миллер крикнул: «Земля, сэр! Отлично, правый борт!»

Все мысли о порядке и дисциплине рухнули, когда они стояли в покачивающейся лодке, как будто так они могли увидеть все яснее.

Болито держал её за руку и смотрел вместе с остальными. Это была земля.

«Завтра доберёмся», — твёрдо кивнул он. «А потом посмотрим».

Она ответила просто: «Я никогда не сомневалась, что ты сможешь это сделать».

Пока Кин набирала обороты веслами и катер снова двинулся вперед, Болито сидел рядом с ней на корме, как они делали каждый день с начала своего путешествия.

Она прислонилась к нему, плотно закутавшись в пальто Болито. Её собственная одежда, как и большая часть вещей в лодке, во время шторма улетела за борт.

«Обними меня. Мне холодно, Ричард».

Он обнял её. Ночью станет ещё холоднее, и, как бы она ни сопротивлялась, он заставит её выпить рома. Но когда он прижимал её к себе, он чувствовал жар её тела, словно огонь.

Он сказал: «Скоро. Мы разведём костёр. А потом найдём корабль».

«Знаю». Она подошла ближе и положила голову ему на грудь. «Большой пожар».

Лодка осталась на ночь. Куэр и Блиссетт осмотрели мушкеты и порох. Кин убедился, что Пеннек надёжно закреплён, на случай, если тот снова бросится за борт.

Но в лодке царила другая атмосфера. Не страх и ужас перед новым рассветом, а странная уверенность в том, что он им принесёт.

Лейтенант Томас Херрик беспокойно бродил по квартердеку «Темпеста». На якоре, несмотря на растянутые тенты и ветровые паруса, корабль был подобен раскалённому раскалённому огню, и найти утешение можно было только глубоко внизу, на палубе мундира или в трюмах.

Он командовал фрегатом уже пятнадцать дней и должен был быть доволен тем, как с ним обращался, и тем, что ничего непредвиденного не произошло. Но, будучи Херриком, он чувствовал себя наполовину человеком, и даже сейчас, всякий раз, когда слышал шаги по трапу, почти ожидал увидеть на палубе Болито, чьи серые глаза автоматически перемещались с одного конца корабля на другой.

Он подошёл к сетям и посмотрел на остров с чувством, близким к ненависти. Большинству людей он показался бы ничем не лучше любого другого небольшого мыса в Великом Южном море. Для него это был насмешливый вызов. Жернов, который не давал ему возможности помочь.

Он видел, как катер Темпеста лениво скользил между кораблём и берегом, как солнечный свет блестел на орудиях. Ибо, хотя они не обнаружили ни французского фрегата, ни шхун Тьюка, у них всё равно была компания. Большие военные каноэ, битком набитые тёмными фигурами, подошли так близко, как только осмелились. Наблюдая или ожидая, когда люди Темпеста нарушат святость их острова, высадившись на берег.