Болито почувствовал, как расслабился в кресле. С тех пор, как он поговорил с голландским губернатором, история мятежа не выходила у него из головы. Теперь, под влиянием Сэйера, он мог взглянуть правде в глаза. Он реагировал, как большинство капитанов, видя себя в таком же затруднительном положении. Не зная ни корабля, ни людей, ни точных обстоятельств, это было всё равно что выпрашивать у луны больше света.

Он смотрел на Сэйера с внезапным сочувствием. Уставший от этой незавидной должности, сломленный какой-то прошлой лихорадкой, он всё же оставался старшим офицером. Так же, как Болито был единственным представителем величайшего флота мира, пройдя сотни миль в поисках пиратов и местных правителей, которые их поддерживали. Возможно, когда-нибудь он и сам станет носить широкий вымпел, но сомневался, что сможет носить с собой такую же самоуверенность, как Сэйер.

Коммодор сказал: «Я немедленно увижусь с губернатором. Советую вам вернуться на корабль и запастись водой и всем необходимым». Он спокойно посмотрел на него. «Боюсь, мне придётся очень быстро отправить вас в море. Я бы и так бы так сделал. Ваши новости ускоряют события». Поднявшись, Болито добавил: «Если вам нужны дополнительные руки, полагаю, это можно устроить. После двух лет в Ботани-Бей трудно понять, где кончается ссыльный каторжник и начинается честный человек!» Он подмигнул. «Я поговорю с офицером, принимающим на берегу».

У входного порта Сэйер стоял с Болито, глядя на «Темпест». В ярком свете её такелаж и ванты блестели, словно чёрное стекло.

«Прекрасный корабль», — в его голосе слышалась тоска.

Болито сказал: «Я полагаю, вы скоро вернетесь в Англию, сэр».

Коммодор пожал плечами. «Хотел бы я снова увидеть Корнуолл». Он протянул руку и коснулся изношенного поручня трапа. «Но, как и мой бедный старый Гебрус, я, наверное, умру здесь». Он сказал это без злобы или горечи.

Болито отступил назад, снял шляпу и направился на квартердек.

Когда группа гостей ещё раз отдала ему дань уважения, и он спустился в ожидающую его двуколку, он вдруг вспомнил о прекрасных домах в Сент-Джеймсе. Разве кто-нибудь из них будет против, если они прочтут, что Сэйер умер?

Но он думал, что уже знает ответ, и нахмурился, когда приказал Олдэю отчаливать.

Сидя молча, пока лодка выходила из тени флагмана и двигалась в палящем зное, он взглянул на лица гребцов. Что он на самом деле знал об этих людях? На войне всё было иначе. Враг был виден ясно, дело, пусть и неопределённое, всегда было правым, потому что оно было твоим собственным. Держаться вместе, ликовать и давать отпор – всё это было частью этого отчаянного мира. Но теперь, вдали от настоящей цивилизации, что подумают такие люди, если их слишком сильно прижать?

Эллдей взглянул на расправленные плечи Болито, на чёрные волосы, которые, как всегда, были аккуратно собраны над воротником с золотым шитьём. Капитан, как обычно, всё это обдумывал. Беспокоился и беспокоился о других. Он догадывался, что его больше всего занимало. Эллдей был на борту корабля Болито во время мятежа, причём в качестве вынужденного человека. Он тоже этого не забудет. Он посмотрел на гребцов, каждого из которых отобрал и обучил сам. Они знали о мятеже на «Баунти», а к закату каждый матрос и каторжник в колонии тоже.

Оллдей никогда не знал своих родителей и не мог толком вспомнить, в каком возрасте впервые ступил на борт корабля. Он всю жизнь провёл в море, за исключением короткого времени в Фалмуте, где его вынудили люди с корабля Болито. За годы до этого он мог вспомнить нескольких капитанов, которые могли бы поднять мятеж. Жестоких, мстительных людей, которым, казалось, доставляло удовольствие причинять страдания своим людям. Такие люди могли сделать даже самый незначительный акт доброты в тесном межпалубном мире каким-то чудом. Было неправильно, что так должно быть, когда есть другие, подобные Болито, которые заботятся о своей ответственности.

Болито рявкнул: «Если ты не будешь следить за штурвалом, Олдэй, я думаю, мы пройдем внутрь через орудийный порт!»

Эллдэй взмахнул рулем и ухмыльнулся в спину Болито.

Это было больше похоже на правду.

Сумерки, быстро окутавшие гавань, были подобны соблазнительному бархатному занавесу. Они помогали людям забыть о дневной жаре и тяготах пополнения корабля всем тем, что Бенджамин Байно, суровый казначей, мог раздобыть по самой низкой цене.

Болито откинулся на скамейке под открытыми кормовыми окнами и смотрел на мерцающие огни на всех уровнях города. Это была их вторая ночь на якоре в Сиднее, но его первая на борту. Коммодор Сэйер не давал ему скучать, в основном на берегу, встречаясь с помощником губернатора, в то время как его начальник был в другом месте колонии, разбирая какие-то петиции от этих проклятых фермеров, как он их охарактеризовал. Первые поселенцы, даже с доступной, пусть и неохотной, помощью каторжников, считали свою жизнь нелёгкой.

Неурожаи, наводнения и воровство со стороны местных жителей и беглых заключенных не давали им возможности проявлять терпимость.

Болито также встречался с местными военными. У него сложилось чёткое впечатление, что они не горят желанием обсуждать свои дела с кем-либо извне колонии. Он сказал об этом Сэйеру, который лишь улыбнулся, услышав его сомнения.

«Вы совершенно правы, Болито», — сказал коммодор. «Поначалу губернатор довольствовался использованием морской пехоты для поддержания порядка и содержания ссыльных. Но они были нужны в Англии, и большинство из них было отправлено домой. Эти «солдаты», с которыми вы говорили, — некоторые из Корпуса Нового Южного Уэльса. Их специально набирают за большие деньги, и во многих случаях они ещё более бесчестны, чем те, кого им положено охранять! Я бы не надел губернаторский мундир даже за мешок золота».

Впечатления Болито от Сиднея были столь же неоднозначными. Жилища были грубыми, но в основном удачно расположенными, с удобным доступом к набережной. Некоторые, например, огромные ветряные мельницы за городом, возвышающиеся на склонах, словно измождённые зеваки, несли на себе следы голландского влияния. Практично и продуманно.

Болито привык к грубости и пьянству в морских портах многих стран, но на фоне обилия винных лавок и чего-то похуже в Сиднее некоторые из виденных им заведений казались довольно безобидными. Сэйер рассказал ему, что многие владельцы трущоб на самом деле работают на офицеров Корпуса, которые открыто поощряют безнравственные связи между своими подчиненными и каторжницами, служившими в таких местах. Он презрительно называл мужчин, вступавших в Корпус, «штрейкбрехерами» или «негодяями», и никто не служит там исключительно ради личной выгоды.

Вернувшись на борт своего корабля, он смог найти хоть какое-то удовлетворение и отвлечься от суеты береговой жизни. Сэйер больше ничего не узнал о новых инструкциях Темпеста, которые он, в конце концов, получил от губернатора по возвращении.

Напротив него, довольный, развалившись в другом кресле, сидел Херрик. Они вместе пообедали превосходным пирогом с бараниной, который Ноддалл, слуга каюты, специально раздобыл у неизвестного источника на берегу. Они съели его весь, и Болито понял, что это первое мясо, которое он ел не из соляной бочки за несколько месяцев.

Он сказал: «Я думаю, немного бордо, Томас».

Херрик ухмыльнулся, его зубы побелели в свете одинокого фонаря. Вскоре они обнаружили, что усиление света лишь привлекает множество жужжащих насекомых, которые тут же сводят на нет благодать прохладного воздуха.

Он сказал: «Нет, сэр. Не в этот раз». Он поманил Ноддалла из тени. «Я позволил себе взять хорошего французского вина у интенданта казарм». Он усмехнулся. «Они, может, и не такие уж хорошие солдаты, но живут неплохо».

Ноддолл занялся своим винным холодильником за столом.

Болито наблюдал за ним, подмечая каждое движение. Ноддалл был маленьким, словно грызун. Даже его руки, которые он, когда не использовал, держал перед собой, были похожи на лапы. Но он был добрым и послушным слугой и, как и некоторые другие, прибыл на корабль с «Ундины» Болито.

Херрик встал, его голова не касалась палубных балок, что свидетельствовало о внушительных размерах «Темпеста», и поднял кубок.

Он сказал: «За вас, сэр, и ваш день рождения». Он усмехнулся. «Я знаю, это было вчера, но мне понадобился целый день, чтобы открыть для себя это вино».

Они продолжали почти молчать, раскуривая длинные трубки, а бдительный Ноддалл с готовностью наполнял их стаканы.

Над головой, сквозь световой люк, они видели звезды, очень большие и близкие, и слышали размеренные шаги помощника капитана, расхаживающего взад и вперед на вахте, изредка шаркающее шарканье сапог морского часового за переборкой. Болито сказал: «В Корнуолле сейчас поздняя осень». Он не знал, почему сказал это. Может быть, он думал о Сэйере. Но он все равно видел это. Золотистые и коричневые листья, более резкие очертания каждого рассвета. Но все еще свежие и яркие. Они всегда отпугивали зиму в Корнуолле. Он пытался вспомнить обычные звуки. Звон отбойных молотков, когда сельскохозяйственные рабочие проводили время, строя или ремонтируя характерные каменные и сланцевые стены, разделявшие их поля и дома. Крупный рогатый скот и овцы, рыбаки, идущие из Фалмута в одну из дюжины крошечных деревушек в конце дня.

Он подумал о своем доме под замком Пенденнис. Квадратный и серый, дом Болито на протяжении поколений. Теперь, кроме Фергюсона, его управляющего и слуг, никого не было. Все исчезли, либо умерли, либо, как его две сестры, вышли замуж и живут своей жизнью. Он вспомнил свои чувства, когда впервые встретил капитана морской пехоты Придо, и сопутствующие ему слухи о дуэлях, в которых он сражался и побеждал. Это напомнило ему о его собственном брате Хью. Он убил своего собрата-офицера из-за карточного долга и бежал в Америку. Дезертирство с корабля было для их отца достаточно тяжелым потрясением, но когда он вступил в Революционный флот и стал командовать капером, выступая против своих старых друзей и товарищей, этого оказалось более чем достаточно, чтобы ускорить его смерть. И Хью тоже исчез. Похоже, его убила сбежавшая лошадь в Бостоне. Жизнь была трудной для понимания.

Херрик почувствовал перемену в его настроении.

«Думаю, мне пора спать, сэр. Чувствую, завтра мы все будем на ногах. Два дня в гавани? Тьфу-тьфу, скажет кто-нибудь из высокопоставленных! „Буре“ это не подходит, и это правда!» Он широко улыбнулся. «Я искренне верю, что если бы всех наших людей выпустили сюда на берег, мы бы их никогда не вернули!»

Болито оставался у кормовых окон еще долго после того, как Херрик отправился на свою койку или, что более вероятно, в кают-компанию, чтобы выпить в последний раз с другими офицерами.

Херрик, казалось, всегда знал, когда ему нужно побыть одному. Чтобы подумать. И понимал, что это только укрепляет их связь.

Он смотрел, как дым из трубки медленно поднимается над чёрной водой, обтекающей руль. Было неприятно продолжать думать о доме. Но он уже так долго был вдали от дома, и если его собираются изгнать, ему придётся что-то сделать, чтобы изменить своё будущее.

Он услышал скрипку, странно печальную, доносившуюся из-под палубы, и догадался, что это Оустон, канатодел, который играл для команды капитана и развлекал стрелки во время собачьих вахт.

«Темпест» представлял бы собой прекрасное зрелище с берега, если бы кто-нибудь наблюдал. Орудийные порты открыты, подсвечены изнутри, словно жёлтые глаза. Бортовой огонь и фонарь на трапе правого борта, чтобы офицер охраны мог подняться на борт, не потеряв равновесие в темноте.

Он вспомнил некоторых из виденных им каторжников. Неужели никто из них не мог оказаться здесь за тяжкие преступления? Если бы они были закоренелыми преступниками, их бы повесили. Ему стало стыдно думать, как он только что размышлял о своей разлуке с домом. Что бы страдали эти ссыльные, если бы увидели его корабль, знали, что он в конце концов снимется с якоря и, возможно, отплывет в Англию? А они…

Он поднял голову, застигнутый врасплох, когда раздался стук во внешнюю дверь. Это был Борлейз, второй лейтенант. Будучи вахтенным офицером, он, без сомнения, был единственным офицером на борту в полной форме. Ему было двадцать шесть лет, он был высокого роста и крепкого телосложения, но черты его лица были округлыми, даже мягкими, и обычно на нём отражалось лёгкое удивление от того, что он здесь. Болито догадался, что изначально это было сделано для того, чтобы охранник скрывал его чувства, но с тех пор это стало постоянным.

Борлейз был первым лейтенантом на небольшом фрегате. Корабль сел на мель у Филиппин и полностью погиб. К счастью, поблизости находился корабль из Ост-Индии, и все члены экипажа, кроме трёх человек, были спасены. На спешно созванном военно-полевом суде капитан фрегата был уволен из ВМС за халатность. Борлейз в то время был вахтенным офицером, и его показания помогли отправить капитана в забвение.

Болито спросил: «Ну что, мистер Борлейс?»

Лейтенант вышел в свет фонаря.

«Сторожевой катер прислал вам депешу, сэр». Он облизнул губы по ещё одной детской привычке. «От губернатора».

Болито увидел, как Ноддалл спешит из столовой, неся еще один фонарь; его маленькая тень возвышалась, словно гигант, на фоне белой ширмы.

Разрезая холщовый конверт, он успел задуматься о том, была ли роль Борлейза в военном суде в равной степени направлена на то, чтобы оправдать себя, и на то, чтобы свергнуть своего капитана.

Он быстро пробежал глазами по аккуратно исписанному листу. Напряжение и тревоги последних недель мгновенно улетучились, и даже Борлейз, наблюдавший за ним с лёгкой улыбкой на губах, словно исчез.

Он резко сказал: «Моё почтение первому лейтенанту, мистеру Борлейзу. Я хотел бы увидеть его лично».

Лейтенант открыл рот, как будто хотел задать вопрос, и снова закрыл его.

Болито подошёл к кормовым окнам и высунулся как можно дальше, позволяя морскому воздуху обдувать горло и грудь. Он пожалел, что так много выпил и так вкусно поел бараньим пирогом.