Майло хлопнул в ладоши, и какой-то головорез внёс поднос с кувшином вина и кубками, а также, как обычно, орехами, сушёным инжиром, финиками, подсушенным горошком и так далее. Несмотря на богатство, у Майло не было ни симпатичных служанок, ни образованных камердинеров, ни артистов. Каждый член семьи был в высшей степени способен защитить дом и своего хозяина.

«Мы с Публием разрабатываем стратегию выборов трибунов в следующем году, — сказал Милон. — Вероятно, большую часть своего пребывания в должности мы потратим на то, чтобы исправить весь тот вред, который Клодий причинит в следующем году. Клодий добьётся изгнания Цицерона, так что мы добьёмся его возвращения. Это потребует серьёзных усилий».

«У меня только что произошла странная встреча с Клодием», — сказал я, многозначительно взглянув на Сестия.

«А ты ещё жив? Говори прямо: Публий не друг Клодию».

Я вкратце обрисовал свою странную беседу с Клодием. Милон слушал с обычным для него вниманием. Ни один нюанс не ускользал от внимания Милона. В конце он отправил в рот горсть солёного гороха.

«Боюсь, ты не сделаешь Клодия счастливым. Эта гарпия отравила Целера, это так же верно, как то, что солнце встаёт каждое утро».

«Почему?» — спросил я. «Она злобная и презирала своего мужа; но ей нужно было выйти замуж за кого-то, и Селер не был таким противным, как большинство тех, к кому она бы привязалась. У него был прекрасный дом, и он предоставлял ей свободу делать практически всё, что она пожелает». В моём кругу это был счастливый брак.

«Ближе к концу Селер стала слишком враждебно относиться к своему младшему брату», — сказал Майло.

«Верно, — согласился Сестий. — Деций, ты слишком долго отсутствовал в Риме в последнее время. В прошлом году Метелл Целер, будучи консулом, воспротивился переходу Клодия в плебс. Он, конечно, был не одинок в этом, но он проявил крайнюю ярость. В последние месяцы своего правления он начал терять чувство меры».

«Это был напряжённый год, — заметил я. — Я слышал, что Цезарь, Помпей и Красс уладили свои политические разногласия».

«Временно, — сказал Милон. — Долго это не продлится. Но пока обычные распри утихли. Цезарь добился перевода Клодия в плебс, чтобы открыть ему путь к трибунству, усыновил его человек по имени Фонтей, и угадайте, кто председательствовал в качестве авгура при усыновлении?»

Я прокрутил в памяти список авгуров, пытаясь вспомнить, кто из них ещё жив и находится в Италии. «Не Помпей!»

— Сам Помпей Великий, — подтвердил Майло.

«Мир становится очень странным местом, — сказал Сестий. — Если нельзя рассчитывать на то, что такие люди перережут друг другу горло, то на что тогда вообще можно рассчитывать?»

«Скоро всё вернётся на круги своя, — сказал Милон. — В следующем году Клодий устроит такой беспорядок, что люди будут требовать восстановления порядка».

У меня были сомнения. «Клодий невероятно популярен», — сказал я. «Правда ли, что он планирует сделать бесплатную раздачу зерна гарантированным правом граждан?»

«Радикальная концепция, не правда ли?» — сказал Сестий.

«Это принесло ему звание трибуна, как ничто другое», — заметил Майло, подбирая несколько орехов. «Жаль, что я не додумался до этого первым».

«Вы шутите!» — сказал Сестий. «Если зерновая помощь станет институционализированной, то вместо того, чтобы быть экстренной мерой, мы не только потеряем один из наших самых мощных политических инструментов, но и каждый освобождённый раб, разорённый крестьянин и бродячий варвар в Италии пойдёт прямиком в Рим, чтобы подписаться на неё!»

«Они и так уже это делают», — заметил я.

«Это не повод для радости», — проворчал Сестий.

«Мы во всем разберемся», — уверенно заявил Майло.

Может показаться странным, что такие люди, как Клодий, Милон и Сестий, могли говорить с такой оптимистической уверенностью, словно собирались править как цари, а не как выборные чиновники, но трибунство в последние несколько лет пережило грандиозное возвращение. Сулла практически лишил народных трибунов всех их полномочий, но один за другим каждый год трибуны принимали законы в народных собраниях, восстанавливая их. Теперь они были важнее, чем когда-либо, и обладали неограниченной властью вносить новые законы и проводить их через народные собрания. Это была власть, которая давала или отменяла проконсульские назначения, распределяла государственную казну и отправляла людей в изгнание. Сами консулы были относительно бессильны по сравнению с этим, а сенат превратился в дискуссионный клуб. Реальная власть принадлежала простому народу и его избранным представителям – трибунам.

Я обещал держать Милона в курсе событий и покинул его дом, раздумывая, стоит ли идти к Клодии вооружённым. Я также пожалел, что не догадался спросить Асклепиода, существует ли надёжное средство избежать отравления .

6

Дом покойного Метелла Целера располагался на склоне Эсквилина, в районе, которому каким-то образом удалось избежать самых страшных пожаров, периодически обрушивавшихся на город. Это было сравнительно скромное строение. Оно принадлежало семье на протяжении нескольких поколений и поэтому соответствовало масштабам, характерным для эпохи до Пунических войн, когда даже самые знатные семьи были не более чем зажиточными земледельцами.

Гермес сопровождал меня в состоянии смешанного чувства тревоги и предвкушения. Клодия пугала его, как и всех остальных. Но она также принадлежала к тому новому поколению римлян, которые притворялись, что любят красоту ради неё самой, а не ради её ценности как добычи. С этой целью она окружала себя прекрасными вещами, включая рабов. Клодия была привычным зрелищем на невольничьих рынках, постоянно выбирая новых красавиц, избавляясь от тех, кто уже миновал пик своей привлекательности.

Это была ещё одна из её многочисленных скандальных черт. Большинство благовоспитанных людей, включая мою семью, делали вид, что никогда не покупали рабов, а использовали только тех, кто родился в их доме. Когда им нужны были рабы на рынке, они тайком посылали управляющих, чтобы те их купили. Но не Клодия. Она любила сама осматривать скот, осматривая зубы, проверяя наличие газов и сжимая их руками, чтобы проверить тонус мышц.

«Постарайся, чтобы тебя не застали за чем-нибудь непристойным в отношении девушек», — предупредил я Гермеса.

«Конечно, нет, мастер», — ответил он с явной неискренностью. «Но вы ведь хотите, чтобы я выудил у них информацию, не так ли?»

«Перестань пускать слюни. Да, я хочу знать, знают ли они что-нибудь о смерти Целера и были ли у Клодии какие-нибудь странные гости. Ну, я знаю, что к ней приходят всякие странные гости, но мы ищем ведьм, шарлатанов и тех, кто, скорее всего, торгует ядами».

Эта надежда была довольно призрачной. Клодия много путешествовала для женщины и могла найти экзотические яды практически где угодно. Она бы покупала такие вещи. Но существовала вероятность, что она приобрела свой яд открыто, прямо здесь, в Риме. Аристократы-преступники, подобные Клодии, часто не предпринимали особых мер предосторожности, чтобы скрыть улики своих преступлений. Они считали себя вне подозрений или, по крайней мере, вне судебного преследования.

Я понял, что меня ждёт интересный вечер, как только дверь открылась. Раньше Клодии позволялось проявлять свой вкус только в пределах её собственных покоев. Остальная часть дома представляла собой типичное унылое, душное метелланское заведение. Это правило развеялось вместе с дымом погребального костра Целера.

привратник напоминал греческую статую эфебского атлета: сплошные мускулы, безупречная кожа и густые вьющиеся локоны. За исключением головы, он был полностью удалён – обычная привычка высокородных женщин, но редко встречающаяся у мужчин, за исключением египетских рабов, – и этот юноша явно не был египтянином. Единственной уступкой скромности, которую позволила ему Клодия, был тонкий мешочек, скрывающий его гениталии, подвязанный тонкой верёвочкой к бёдрам. Из одежды он извлекал лишь позолоченное ожерелье с драгоценными камнями, которым был прикован к дверному косяку.

«Добро пожаловать, сенатор», — сказал мальчик, улыбаясь и обнажая безупречные белые зубы. «Миледи и её гости находятся в триклинии».

Мы прошли через атриум с прилегающими к нему комнатами и нишей для погребальных масок предков и вышли в перистиль. Обычно он был открыт небу, но над ним был натянут изысканный тент, украшенный золотыми звёздами, чтобы защитить от холодного ветра. Под тентами теперь находился бассейн с изящной скульптурой танцующего фавна, а в воде резвились упитанные декоративные карпы. Между колоннами бронзовые цепи поддерживали изящные кампанские светильники.

Куда ни глянь, повсюду я видел великолепные произведения искусства и искусной работы. Я также заметил, что Клодия не потрудилась выложить полы мозаикой по новому моде. В этом не было особого смысла, ведь она не собиралась здесь оставаться. Все её сокровища были портативными и должны были уехать вместе с ней.

«Деций!» Клодия подошла ко мне, её платье струилось по её телу, словно цветной воздух. Она всё ещё была одной из самых красивых женщин Рима, ей в тот год было около тридцати трёх лет, тело её не было отмечено деторождением, отсюда её любимые почти прозрачные платья из Коаса. Прозрачную ткань ткали на острове Кос, и цензоры всегда старались запретить её в Городе или, по крайней мере, не дать уважаемым женщинам носить её. Уважение Клодии к законам общественной морали было минимальным. Её лицо было юным, омрачённым лишь некоторой твёрдостью в области губ и глаз. В отличие от многих женщин, она пользовалась косметикой очень умеренно.

«Как рада тебя видеть!» – воскликнула она, взяв меня за руки. «Как давно я тебя не видела. Фауста рассказала мне всё об этом захватывающем деле в Александрии. Судя по всему, там чудесный двор». Клодия и Фауста были лучшими подругами, хотя Фауста вскоре должна была выйти замуж за Милона, заклятого врага Клодия. Политика.

«Уверена, принцесса Беренис примет вас как королеву, если вы решите приехать», — заверила я её. Беренис была ещё более чокнутой, чем большинство египетских королевских особ.

«Пойдемте познакомимся с моими другими гостями. Вы же знаете некоторых из них».

«Ведите», — сказал я. «Но сегодня вечером мне нужно поговорить с вами наедине».

«Знаю», – заговорщически прошептала она. Заговоры были тем, что ей нравилось. «Но ты не должен поднимать эту тему за обедом. О, Деций, я так рада, что вы с моим братом помирились в вашей глупой ссоре!» Она немного преувеличивала, даже по отношению к Клодии. Но она не проявляла умеренности ни в чём, даже в неискренности. «А теперь пойдём со мной». Она взяла меня под руку, и мы вошли в триклиний, выходивший к крытой части перистиля.

Здесь были внесены некоторые изменения. Клодия не одобряла уютную интимность общей столовой, поэтому снесла пару внутренних стен и превратила три комнаты в одну. Насколько я помнил планировку дома, она пожертвовала спальней и кабинетом Целера, чтобы расширить свой триклиний. Диваны и подушки были такими же роскошными, как и те, что я видел в Риме, даже в доме Лукулла.

«Ну, Клодия», - сказал я, - «он не такой величественный, как дворец Птолемея, но близко к нему».

Она улыбнулась, приняв это за настоящий комплимент. «Разве не великолепно? В комнате едва ли найдётся хоть один предмет мебели, который не был бы запрещён цензурой в своё время».

«Законы о роскоши никогда не работают, — сказал я. — Только те, кто их принимает, могут позволить себе их нарушать». Это было не совсем так, поскольку богатые вольноотпущенники, отстранённые от высоких должностей, всё больше и больше становились неотъемлемой частью Сити.

Некоторые гости любовались настенными росписями. По крайней мере, они не были чрезмерно дорогими и были нанесены, чтобы сгладить эффект объединения трёх разных комнат в одну. Стиль росписи только входил в моду: чёрный фон с нарисованными через равные промежутки орнаментальными колоннами. Колонны были странно тонкими и вытянутыми, словно их растянули. Тут и там по всей длине располагались небольшие платформы с горшками с растениями и чашами с фруктами, тоже вытянутыми. На вершинах колонн располагались причудливые колонны, состоящие из сложенных друг на друга шаров или поникших конусов. Полагаю, они задумывались как причудливые, но мне стиль показался сказочным и слегка дезориентирующим, как будто видишь что-то смутно помнящее и не можешь точно вспомнить, что именно.

«Деций, ты знаком с трибуном Публием Ватинием?» Она подвела меня к высокому мужчине с военной выправкой. Он выглядел как человек, который любит исполнять самые жестокие приказы своего начальника.

«Я всегда рад встретить ещё одного Цецилия Метелла», — сказал он. Вездесущность моей семьи была притчей во языцех в Риме.

«Трибун Ватиний обеспечил Цезарю чрезвычайное поручение в Галлии», — восторженно воскликнула Клодия. Если что-то и было для неё предметом большего внимания, чем роскошь, так это политика власти.

«Весьма необычный способ справиться с галльской ситуацией», — сказал я.

«Эта реформа давно назрела», — заявил Ватиниус.

«Реформа? Вы имеете в виду, что мы можем с нетерпением ждать её появления снова?»

Конечно. Нам нужно перестать притворяться, что мы живём во времена наших предков. У нас огромная империя, охватывающая весь мир, и мы пытаемся управлять ею так, словно Рим всё ещё маленький итальянский город-государство. То, как мы ежегодно меняем должности, просто абсурдно! Человек, не будучи на своём посту, как только узнаёт о своих обязанностях или территории, которой он должен управлять.

«Кто захочет занимать должность квестора или эдила больше года?» — возразил я.

Он усмехнулся. «Совершенно верно. Нет, я говорил о должностях, дающих империй: преторе и консуле. А точнее, пропреторе и проконсуле. Годовое управление провинцией было чем-то особенным, когда наши владения находились всего в нескольких днях пути от Рима, но сейчас это совершенно неактуально. На то, чтобы добраться до своей провинции, могут уйти недели, если не месяцы. Как только ты освоишься, пора возвращаться домой».