Глубокая аркада у подножия любого цирка – почти идеальное место для импровизированного рынка, а те, что под Фламинием, были занавешены, а другие занавески служили внутренними перегородками. Конечно, это довольно незаконно, но даже небольшая взятка творит чудеса. Немного порасспрашивав и пошарив, я вскоре нашёл палатку Фурии.

К счастью, она не любила благовония. Занавес, покрывавший арку, был расшит виноградными лозами, листьями, грибами и крылатыми фаллосами. Внутри было полумрак, но я разглядел корзины с травами и сушеными кореньями, некоторые из которых имели резкий запах. В глубине, скрестив ноги, на тростниковой циновке сидела крестьянка в просторном чёрном платье и странной шляпе из чего-то похожего на чёрный конский волос, сотканный в тонкую жёсткую ткань. Поля шляпы доходили ей до плеч, а тулья имела форму высокого острого конуса.

«Добро пожаловать, сенатор», — сказала она, явно не смутившись моим званием. «Чем я могу вам помочь?»

«Ты Фурия?»

«Я». Её акцент был с акцентом тускийцев, жителей земли по ту сторону Тибра. Эти современные этруски пользуются репутацией великих магов.

«Я Деций Цецилий Метелл Младший и я…»

«Если вы один из помощников эдила, я заплатила». Под этим она подразумевала взятку.

«Для гадалки твои способности к предвидению невелики. Я не имею никакого отношения к эдилам».

«О, отлично. В этом году их с меня хватит. И без того жалко ждать следующей партии». Она была красивой, ширококостной женщиной с прямыми чертами лица и слегка раскосыми глазами, характерными для женщин этрусского происхождения. Её тёмно-каштановые волосы были собраны под головным убором. «Так чем я могу вам помочь? Когда люди вашего сословия хотят посоветоваться со мной, они обычно посылают своих рабов».

«А они? Ну, есть вещи, которые я предпочитаю делать сам. Что-то, касающееся, скажем так, очень личных дел».

«Очень мудро. Не думаю, что вам нужны лекарственные травы. Держу пари, вы обратитесь к греческому врачу, чтобы вылечить свои болезни». Она спустила взгляд с высокой переносицы, говоря это, чтобы показать своё презрение к таким новомодным иностранным практикам.

«В настоящее время я чувствую себя превосходно».

«Значит, афродизиак? У меня есть отличные лекарства для восстановления мужской силы».

«Боюсь, что нет. И прежде чем вы это предложите, скажу, что мне не нужно абортивное средство».

Она пожала плечами. «Тогда ты почти опустошил мой магазин». Её отношение было странным. Продавцы обычно навязывают тебе свой товар, хочешь ты его или нет. Этот же казался почти презрительным.

«Предположим, я впаду в глубочайшее отчаяние?»

«Попробуй умелую шлюху и кувшин вина. Это должно тебя здорово взбодрить. Улучшит твоё мировоззрение безмерно».

Она почти начинала мне нравиться. «Но это невыносимая тоска. Я должен положить ей конец».

«Попробуйте реку».

«Это было бы не по-джентльменски. Ты раздуешься, и тебя начнут клювать рыбы».

«Ты выглядишь так, будто провёл немало времени в легионах. Падай на свой меч. Благороднее некуда». Она была удивлена, но в то же время, казалось, рассержена.

«Я хочу легкого и безболезненного решения своих проблем. Неужели это так сложно сделать?»

«Сенатор, ваши речи, возможно, и хороши для того, чтобы цветы росли, но это всё. Чего вы добиваетесь?»

«Я хочу знать, почему вы так не хотите продать мне совершенно законное средство самоубийства».

Она встала, грациозно разгибаясь, сидя со скрещенными ногами, не используя рук. Она оказалась выше, чем я ожидал. Стоя босиком, она смотрела мне прямо в глаза. Её собственные глаза были зелёными и поразительно прямыми. Она подошла совсем близко, всего в нескольких дюймах от меня. Как опытный оратор, я знал, что она использует свою внушительную физическую форму, чтобы запугать меня. Это сработало.

«Сенатор, уходите. Такие слова, как «законный», могут иметь какой-то смысл в Сенате, но не среди нас». Её дыхание пахло гвоздикой.

"Что ты имеешь в виду?"

«Я имею в виду, что я не стану таким, как Harmodia, и никто другой на этом рынке тоже. Как бы вы ни старались, никто не продаст вам то, что вы хотите».

«Кто такая Гармодия? И почему эта внезапная застенчивость насчёт яда?» Но я уже обращался к ней в ответ. Она деликатно ступила на коврик, сделала пируэт грациозно, словно танцовщица, а затем опустилась на него плавно, словно облако. Я бы не смог этого сделать, не захрустев коленями, как палки в огне.

«Вопрос закрыт, сенатор. А теперь уходите. Если только не хотите, чтобы вам погадали?» На её лице появилась тень улыбки. Мне показалось, что она меня донимает.

"Почему нет?"

«Тогда садитесь сюда». Она указала на циновку перед собой с такой же любезностью, с какой царица предлагает место римскому послу. Я опустился на тростник, стараясь не выглядеть слишком неловко. Мы стояли почти колено к колену. Она протянула руку назад и вынесла широкий овальный поднос очень древнего дизайна, сделанный из кованой бронзы с сотнями любопытных маленьких фигурок, выгравированных на поверхности. Я знал, что это этрусская работа. Она поставила его нам на колени, взяла бронзовую чашу с крышкой и протянула мне. Затем она сняла крышку.

«Встряхните это тринадцать раз, вращая влево, затем вылейте на поднос».

В чаше находилось множество мелких предметов, и я послушался, резко вращая чашу тринадцать раз влево. Затем я перевернул её, и содержимое вывалилось наружу. Там были камни, перья и множество крошечных костей: птичьи, похожие на тростник, и костяшки овечьих. Я узнал черепа ястреба и змеи, а также жёлтый клык льва, достаточно старого, чтобы быть убитым Геркулесом. Она изучала их, бормоча себе под нос на непонятном мне языке. Свет, проникавший сквозь дверную занавеску, словно померк, и меня коснулся холодный ветерок.

«Вы крепко связаны с Римом, но проводите много времени вдали от него, — сказала она. — Ваша женщина занимает высокое положение».

«Какую же другую женщину я мог бы выбрать?» — разочарованно спросил я. «И какой сенатор не проводит половину своего времени вдали от Рима?»

Фурия лукаво улыбнулась. «Она выше тебя. И в ней есть что-то, чего ты боишься». Это меня ошеломило. Юлия была патрицианкой. Но бояться её? Тут я вспомнила, чего я боялась в Юлии: её дяди, Юлия Цезаря.

"Продолжать."

«О, хочешь, чтобы мне погадали?» Теперь её улыбка стала откровенно злорадной. Она собрала свои вещи, уложила их обратно в горшок и накрыла. Потом убрала поднос. «Хорошо. Но помни, что ты сама просила об этом».

Теперь она успокоилась, и лицо ее стало пустым, иератическим, как лицо азиатской жрицы.

«Дай мне подержать что-нибудь твоё. А у тебя есть что-нибудь, что принадлежит тебе уже давно?»

С собой у меня были только одежда, маленькая сумочка, сандалии и кинжал, который я обычно прятал в тунике, когда выходил из дома в ненастное время. Я достал кинжал.

«Это подойдет?»

Её глаза зловеще засветились. «Идеально. Мне не придётся пользоваться собственным ножом». Это прозвучало зловеще. Она взяла кинжал и на мгновение задержала его в руке.

«Ты убивал этим».

«Только чтобы сохранить свою жизнь», — сказал я.

«Тебе не нужно оправдываться передо мной. Мне всё равно, даже если ты убил им свою жену. Дай мне свою правую руку».

Я протянул его. Она взяла его, долго смотрела мне в ладонь, а затем, прежде чем я успел отдернуть его, полоснула кончиком лезвия по мясистой подушечке у основания большого пальца. Лезвие было таким острым, что я не почувствовал боли, лишь дрожь, словно струна лиры задралась, пронзившая всё моё тело. Я попытался отдернуть руку.

«Не двигайся!» — прошипела она, и я словно прирос к месту. Я потерял всякую способность двигаться. Она быстро провела клинком по своей ладони, затем сжала наши руки, зажав между ними рукоять моего кинжала. Костная рукоять стала скользкой от крови.

Я почти потерял голову от изумления, но она меня ещё больше поразила. Она подняла свободную руку к вороту платья и резко опустила её вниз, обнажив левую грудь. Она оказалась больше, чем я ожидал, даже у такой похожей на Юнону женщины, полной и слегка обвислой. В полумраке белизна её кожи почти светилась на фоне чёрной ткани. Она притянула мою руку к себе и прижала обе руки и кинжал к тёплой мягкости своей груди.

На мгновение я, почти безумный, подумал: « Это куда лучше, чем потрошить жертвенную свинью!» Затем она заговорила, быстро и монотонно, так что её блестящие зелёные глаза расфокусировались, что было трудно разобрать слова.

«Ты – человек, притягивающий смерть, как магнит притягивает железо. Ты – любимец Плутона, его охотничий пес, преследующий виновных, гарпия-самец, разрывающая плоть проклятых и отравляющая их дни, как и твои дни будут отравляемы». Она отпустила мою руку, чуть не отбросив её обратно. Пока я убирал кинжал обратно в ножны, она созерцала паутину нашей смешанной крови, почти покрывавшую её грудь, словно читая в этом узоре какой-то смысл. Тяжёлая капля собралась на выпуклом бугорке её соска – мой или её, кто мог сказать?

«Вся твоя жизнь станет смертью того, что ты любишь», — сказала она.

Я вскочил на ноги, как редко бывал в таком волнении в жизни. Это была не просто гадальная сага. Это была самая настоящая стрыга.

«Женщина, ты наложила на меня заклинание?» — спросил я, не стыдясь своего дрожащего голоса.

«У меня есть то, что мне нужно. Доброго дня, сенатор».

Я пошарил под тогой, пытаясь вытащить из кошелька несколько монет. Наконец, я бросил всё перед ней. Она не подняла монету, но посмотрела на меня с насмешливой улыбкой.

«Возвращайтесь в любое время, сенатор».

Я пошатнулся и потянулся к занавеске, но как только я ухватился за нее, она заговорила.

«И еще одно, сенатор Метелл».

Я обернулась. «Что случилось, ведьма?»

«Ты будешь жить очень-очень долго. И пожалеешь, что не умер молодым».

Я, пошатываясь, вышел из кабинки, и день уже не казался мне здоровым. Всю дорогу домой прохожие обходили меня стороной, словно я был носителем какой-то смертельной заразы.

5

К полудню я уже оправился от самого сильного страха и гадал, что же случилось. Если вообще что-то случилось. Мне было немного стыдно, я паниковал, как деревенщина, услышав слова деревенской гадалки. И что она вообще сказала? Как раз такую тарабарщину, к которой подобные мошенницы всегда прибегают, чтобы обмануть доверчивых. Долго-долго жить, правда? Это было достаточно надёжное предсказание, ведь я точно не смог бы предъявить ей его, если бы оно оказалось ложным.

Затем я вспомнил густой, удушливый дым в первой палатке. Наверняка Белла жгла коноплю, дурман и маковую смолу, чтобы размягчить своих жертв. Я находился под воздействием этих вызывающих видения препаратов, когда искал Фурию. Так я утешал себя и залечивал свою уязвлённую гордость.

Гермес вошел, когда я перевязывал руку.

"Что случилось?"

«Я порезался, когда бреюсь. Почему ты так долго? Дом Луция Цезаря не так уж далеко».

«Я заблудился». Явная ложь, но я предпочёл проигнорировать её. «В любом случае, Джулия дома и присылает тебе это». Он протянул мне сложенный папирус, который я взял.

«Принеси мне что-нибудь поесть, а потом собери мои банные принадлежности». Он ушёл на кухню. Вернулся через несколько минут с подносом хлеба и сыра. Я уплетал эту сухую еду, запивая её сильно разбавленным вином, и читал наспех нацарапанное письмо Джулии.

«Деций, – начиналось оно без обычных приветствий и вступлений, – рад узнать, что ты в Риме, хотя сейчас не самое подходящее время для твоего пребывания в городе. Могу лишь предположить, что твоё присутствие здесь сулит неприятности. Ах, моя Юлия, вечная романтика. Мой отец с Октавием в Македонии, но бабушка здесь и неусыпно следит за мной. Я найду предлог, чтобы вскоре встретиться с тобой. Не влипай в неприятности».

Так заканчивалось письмо Юлии. Что ж, оно было написано довольно поспешно. Я вспомнил, что Цезари были связаны брачными узами с Гаем Октавием. Заканчивая свой скромный обед, я попытался разобраться в этой связи. Его женой была Атия, и теперь я вспомнил, что Атия была дочерью Юлии, сестры Гая и Луция Цезаря, от ничтожества по имени Атий. Этот Октавий был родным отцом нашего нынешнего Первого Гражданина, о чём мы тогда, к счастью, не подозревали, и на этом связь Первого Гражданина с Юлианами заканчивается, хотя он и любит притворяться, будто в его жилах течёт кровь всего клана.

От моего дома мы с Гермесом вышли на улицу рядом с Форумом, где находилась одна из моих любимых бань. Это было довольно роскошное заведение, хотя бани тех времён и близко не стояли с размерами тех, что построили недавно Агриппа и Меценат, с их многочисленными термами и тренажерными залами, библиотеками, лекционными залами, растениями, статуями и мозаикой. Здесь же было несколько приличных скульптур, привезённых из Коринфа, искусные массажисты с Кипра и горячие ванны, достаточно маленькие, чтобы свободно беседовать с дюжиной человек. Приятная беседа с себе подобными – половина удовольствия от бань, и трудно быть услышанным в огромных, гулких термах наших дней, которые вмещают одновременно сотню или больше купальщиков.

Баня, которой я пользовался, в основном посещалась сенаторами и членами всаднического сословия, поэтому была хорошим местом, где можно было узнать о последних событиях в правительстве. Оставив одежду в атриуме под не слишком бдительным надзором Гермеса, я как можно быстрее прошёл через холодную купель, а затем в кальдарий , чтобы с наслаждением окунуться в горячую воду. Войдя в тёмную, наполненную паром комнату, я с разочарованием обнаружил, что в бане кроме меня были только двое мужчин, которых я не знал.

Я вежливо поприветствовал их и шагнул в восхитительно горячую воду, а затем глубоко погрузился в воду. Я стоял спиной к двери и не пробыл там и нескольких минут, когда мои новые спутники с тревогой посмотрели на вход. Я даже не оглянулся, когда за мной гуськом вошли мужчины и забрались в ванну – крупные, с суровыми лицами, покрытые шрамами. Они были худшей приманкой для арены. Двое моих бывших спутников поспешно освободили свои места. Вскоре со мной разделили воду шесть громил, оставив место справа. В это пространство опустился другой мужчина, моложавый, красивый, но с распущенной внешностью, украшенный лишь несколькими незначительными шрамами, некоторые из которых я ему нанёс.