Оба мужчины носили тяжёлые кожаные повязки вокруг правого предплечья, а их волосы были собраны в небольшой пучок на затылке – отличительный знак практикующего гладиатора. Я не заметил у них холодного оружия, но у каждого к широкому поясу с бронзовыми заклёпками была пристегнута деревянная дубинка. Они были покрыты шрамами и выглядели исключительно боеспособными.

«Не бойтесь, сенатор, — сказал Кастор, — мы не позволим, чтобы хоть один волос упал с вашей головы». Он говорил так же бодро, как человек, только что вступивший в наследство.

«Всё верно, — сказал Ауриус так же радостно, — Майло о тебе высокого мнения. Если кто-то попытается что-то сделать, просто отступи, и мы разберёмся». Несмотря на иностранные имена и манеру боя, по акценту я понял, что оба мужчины родились в Городе. К тому же, они были совершенно трезвы. Майло не шутил, когда говорил, что им нравится драться. Праздник им наскучил, и теперь они чуть ли не свистели от радости, предвкушая кровопролитие.

Я подумал, не повторится ли сценка, случившаяся две ночи назад. Как бы то ни было, были и сходства, и различия. Вместо двух мужланов-марсиан, подкарауливающих меня до ворот, на нас напали не меньше пяти человек, подстерегающих меня, и на этот раз без предупреждений или угроз.

Улицы Субуры были не так многолюдны, как те, что располагались ближе к Форуму. На самом деле, большинство жителей Субуры находились на Форуме и его окрестностях. Те же, кто не присутствовал, в основном праздновали в штаб-квартире гильдии, во дворах инсулы и на территории различных храмов. Мы проходили мимо огромной мастерской по обработке железа, принадлежавшей Крассу, чей лязг молотов затих в праздничную ночь, когда они на нас набросились.

Из тени портика перед сталелитейным заводом на нас набросились трое мужчин. Это привлекло наше внимание к левой стороне улицы. Через мгновение ещё двое появились из-за статуи Геракла, душившего Немейского льва, стоявшей справа от улицы. У всех в руках были голые клинки, и я надеялся, что ребята Милона действительно так хороши, как он о них говорил.

Я держал кинжал в правой руке, а цест – в левой, прежде чем они добрались до нас. Я резко развернулся к двум, выходящим из-за статуи, доверив гладиаторам защиту моей спины. За спиной я услышал вой и хруст ударов, когда напал на человека в тёмной тунике, державшего в руке зловещий, извилисто изогнутый кинжал. Он, казалось, удивился моему наступлению и на мгновение замешкался, дав мне возможность двумя быстрыми движениями кинжала и цеста перерезать ему предплечье и разбить челюсть . Нож упал в одну сторону, кинжал – в другую, и я полуобернулся к его товарищу, но этот достойный противник уже падал. Кастор стоял позади него, наблюдая за его падением с выражением глубокого, чувственного удовлетворения.

Все пятеро нападавших лежали на тротуаре в позах, словно потеряв сознание. Улица была усеяна оружием, и немало пьяных уже собралось поглазеть. Кастор и Ауриус, похоже, не пострадали и благосклонно принимали комплименты от нескольких свидетелей.

«Кто-нибудь из них умер?» — спросил я.

«Мы старались не убивать их, — сказал Кастор. — Во время Сатурналий даже казнить преступника противозаконно. Мы — законопослушные люди, сенатор».

«Вижу. Узнаёте кого-нибудь из них?» Мы переворачивали всех, кому требовалась такая помощь, игнорируя их стоны. Тот, кому я разбил челюсть, не сможет разговаривать несколько дней, а троим другим повезёт, если они переживут полученные удары головой.

«Этого зовут Лео», — сказал Ауриус, поднимая пятого за перед туники. «Он учился в школе Ювентуса в Луке. Да и все они, судя по всему, там учились». Он указал на остальных. «Видите, как у них хохолки завязаны чёрной лентой? В Луке так делают».

«Это было очень впечатляюще, — сказал я. — Дубинки против стали, да ещё и в меньшинстве».

Кастор фыркнул. «Мы ценим вашу мысль, сэр, но эти мерзавцы едва ли стоили наших усилий. В этих северных школах их тренируют не так усердно, как в римских и кампанских луди. Когда нет возможности поживиться, они спускаются в Рим. Многие второсортные политики нанимают их телохранителями, потому что они работают очень дёшево».

«Майло заставляет нас усердно работать палками, сенатор», — сказал Ауриус. «Он говорит, что они так же хороши в уличной драке, как меч, и разрешены в городе». Он резко взмахнул запястьем, и что-то отскочило от него, ударившись о ближайшую стену с влажным хлюпаньем.

«Кстати, — сказал Кастор, — на вашем месте я бы убрал этот клинок и бронзовый кастет с глаз долой, сенатор. Может, это и Субура, но никогда не знаешь, когда наткнёшься на какого-нибудь педанта, щепетильно относящегося к тонкостям закона».

«Хорошая идея», — сказал я, пряча оружие под тунику. «А наш друг Лео умеет говорить?»

«Давай выясним». Ауриус оттащил мужчину в закалочную ванну, которая находилась рядом с одним из доменных цехов металлургического завода. Он окунул голову Лео в грязную воду и держал её там некоторое время, но тот не сопротивлялся. Когда он вытащил его, Лео ритмично пробормотал несколько слов. Я понял, что он поёт что-то на каком-то северном диалекте.

«Боюсь, я слишком сильно его ударил, сенатор», — сказал Ауриус, бросая тело рядом с корытом. «Бедняга Лео несколько дней не сможет говорить здраво. А может, и никогда, если начнёт хрипеть».

«Ну что ж, — сказал я, — было бы неплохо узнать, кто их нанял, но ведь нельзя же иметь всё. Придётся довольствоваться тем, что я вернусь домой целым и невредимым».

Мы ушли с места небольшой драки, а позади нас шатающиеся празднующие уже перешагивали через тела, словно это были просто другие, перебравшие слишком много. Не успел я оглянуться, как мальчишки бросились к нам и подобрали выброшенное оружие. Ничто ценное не остаётся долго лежать на земле в Субуре.

Когда мы подъехали к моим воротам, я повернулся, чтобы поблагодарить мужчин и отпустить их, но они оттолкнули меня и вошли.

«Давайте проверим ваш дом, сенатор», — сказал Кастор. «Здесь могут прятаться люди на случай, если вы пройдёте мимо остальных или пойдёте домой другим путём».

«Многие погибли дома, потому что, заперев дверь, думали, что находятся в безопасности», — подтвердил Ауриус. Это показалось мне весьма разумным советом, поэтому я подождал, пока они обходили дом, комнату за комнатой, исследовали крышу и даже заглянули через стены во дворы и на крыши соседних зданий. Когда они остались довольны, я попрощался с ними и дал им несколько динариев на чай. Хотя, честно говоря, зря. Пожалуй, это был самый весёлый отдых за весь отпуск.

Моих рабов не было видно. Гермеса я понимал, но мне было интересно, что могли найти такие старички, как Катон и Кассандра, так поздно. Я снова смыл кровь с оружия и вытер его; затем сбросил тунику, рухнул на кровать и уснул, не сомкнув глаз.

Это был еще один длинный день.

11

Рим пробудился от великого коллективного похмелья после Сатурналий. По всему городу сотни тысяч затуманенных глаз открылись, безжалостный утренний свет пронзил их, и тяжкий стон вознёсся до Олимпа. Патриции и плебеи, рабы и вольноотпущенники, граждане и иностранцы – все были охвачены горем и почти уверены, что Плутон держит их за лодыжки и тащит к зияющей бездне; и в целом они считали забвение трансстигийского мира не такой уж плохой перспективой. Даже философы-стоики в то утро блевали в ночной горшок.

Но не я. Я чувствовал себя прекрасно. Впервые я был умерен в потреблении алкоголя, и то немногое, что я выпил, вытекло во время перелёта через город накануне вечером. Впервые с Родоса я нормально выспался. Я проснулся с ясным взглядом, ясной головой и дико голодным. Солнце стояло высоко и лило свет в моё окно, словно Феб-Аполлон был мной особенно доволен.

«Гермес!» — заорал я. «Катон! Вставайте, ленивые негодяи! Мир снова в норме!»

Я встал и пошёл в маленькую гостиную, которую использую как кабинет. Распахнул решётчатые ставни, вдохнул чистый воздух, послушал пение птиц и сделал всё то, что обычно презираю. Утро, как правило, не моё любимое время суток. Я услышал за спиной медленное шарканье, и Катон отодвинул занавеску.

«Чего тебе надо?» — ворчливо спросил он. В Египте я видел мумии и поживее.

«Принесите мне завтрак», — приказал я. «Где Гермес?»

«Нет смысла звать этого негодяя. Он не перестанет блевать до полудня. У этих ребятишек нет ни головы, ни желудка, чтобы как следует отпраздновать». Он поплелся прочь, посмеиваясь, а затем застонав.

Я размотал перевязанную руку и с радостью увидел, что порез почти зажил. В то утро всё, казалось, шло хорошо. Я достал одну из своих лучших туник и лучшую пару чёрных сенаторских сандалий. К ним я добавил и вторую по размеру тогу, поскольку в тот день мне, вероятно, предстояло встретиться с официальными лицами.

Катон принёс хлеб, сыр и нарезанные фрукты, и, подкрепляясь перед предстоящим днём, я составил план своего маршрута. В таком огромном городе, как Рим, география играет важнейшую роль. Идея в том, чтобы не возвращаться назад и, главное, не подниматься на один и тот же холм дважды. В таком холмистом городе, как Рим, последнее сделать сложно. Я обмакнул кусок хлеба в оливковое масло с чесночным ароматом и задумался.

Я решил сначала обратиться к Асклепиоду. Он будет жить в Затибре, и я смогу заехать в храм Цереры по пути обратно в Город. К тому же, будучи человеком умеренных привычек, грек вряд ли был сегодня в состоянии убийства. Я заказал горячую воду и сам совершил непривычный для себя обряд бритья. Сегодня был не лучший день, чтобы довериться дрожащим рукам цирюльника.

Одетый и свежевыбритый, пусть и неумело, я вышел на необычайно тихие улицы Города. Рим казался полупустынным и выглядел так, будто потерпел поражение в большой войне. Чудом было то, что во время шумных празднеств не вспыхнуло разрушительное пламя. Повсюду лежали люди, словно трупы павших защитников, только храпевшие гораздо громче. Сброшенные маски, венки и венки валялись на улицах и в общественных зданиях.

По наитию я отправился по Фабрицианскому мосту на остров Тибр. Часто по утрам Асклепиода можно было найти в храме Эскулапа, и если он был там, мне не нужно было идти в лудус, где ему делали операцию. Этот великолепный мост был построен четырьмя годами ранее трибуном Фабрицием, который ничем другим не занимался, но этим даром городу обессмертил своё имя. Бессмертие, во всяком случае, относительное. Полагаю, через сто лет здесь будет стоять другой мост, носящий имя другого политика, и беднягу Фабриция забудут. На этот раз нищие, обычно заполонившие все мосты Рима, отсутствовали, отсыпаясь вместе с остальными.

Утро выдалось непривычно тёплым, и дети толпились на опорах моста, ныряя в холодную воду с радостными криками или, более размеренно, ловя рыбу длинными удочками. Пока взрослые отсыпались после ночных излишеств, римские дети наслаждались дополнительными каникулами, свободными от присмотра.

Я остановился на середине моста и смаковал вид. На востоке и юге за древними стенами возвышался Город, сверкающие храмы на холмах придавали ему вид обители богов. Игра детей внизу делала пейзаж идиллическим, словно из пасторальной поэмы. Как же всё это обманчиво! Но я помнил, как сам играл здесь в детстве на следующий день после Сатурналий. Мост тогда был деревянным, но в остальном всё осталось прежним. Там, в воде, царил настоящий праздник, когда знатный и простой, раб, свободный и чужеземец были едины. Нам ещё предстояло познать суровые и горькие перспективы взрослой жизни.

Или, может быть, я идеализировал воспоминания. У детей есть свои собственные жестокости, свои собственные ужасы. Я продолжил свой путь, зная, что не создан быть поэтом.

Храм Эскулапа обладал безмятежностью, присущей только храму, построенному на острове. Величественный, величественный храм возвышался над причудливо изогнутыми стенами, напоминающими корабль, которые окружали длинный и сужающийся остров, с тараном и рулём, сделанными из камня. Насаждения на территории храма были одними из лучших, какие только можно было увидеть в Городе или его окрестностях. Кедры, привезённые аж из Леванта, выглядели особенно величественно.

Я прибыл как раз в тот момент, когда жрецы и прислужники завершали утреннюю церемонию, включавшую традиционное жертвоприношение петуха. Церемония проходила по греческому обычаю и проводилась исключительно на греческом языке, на диалекте Эпидавра, откуда бог пришёл в Рим. Я заметил Асклепиода среди присутствующих и дождался окончания ритуала.

«А, Деций», — сказал он, когда я поймал его взгляд, — «полагаю, тебе нужно средство от бессонницы?»

«Вовсе нет», — гордо ответил я.

«Наконец-то ты научился умеренности. Пребывание на Родосе, должно быть, пошло тебе на пользу».

«Все боги запрещают это. Нет, я просто был слишком занят вчера вечером, чтобы себе это позволить. Я пришёл поговорить с вами о своём расследовании».

«Чудесно. День уже начинал казаться скучным. Пойдём со мной». Мы вышли на улицу и нашли скамейку под одним из кипарисов. Асклепиод смахнул с неё несколько листьев, и мы сели. «А теперь расскажи мне всё».

Я передал ему описание Клодией симптомов, которые проявились у Целера перед кончиной, и он внимательно выслушал.

«Боюсь, это мало что мне говорит. Я бы хотел посоветоваться с Аристоном Ликийским, но, как вы, возможно, слышали, он недоступен».

«Совершенно верно. Я надеялся подробно его расспросить. Не только о событиях, связанных со смертью Целера, но и о том, лечил ли он его от какого-либо другого заболевания. Клодия вряд ли могла об этом знать».

«Они не были близки?»

«Было бы справедливо так сказать».

«Мне Аристон не нравился. Он был слишком падок на деньги и, возможно, отклонился от строгого пути Гиппократа в своём стремлении к ним».

«У меня тоже есть подозрения на этот счёт». Я рассказал ему об убийстве Гармодии и его тревожной связи с предполагаемым утоплением Аристона. «Вы случайно не осматривали его тело после того, как его нашли?»