«Тогда, — сказал я, — как верховный понтифик, можете ли вы объявить этих людей и их культ врагами государства и принять против них меры? Разве вы не можете осудить их, сравнять с землёй их святыню и засыпать их мундус? »

«Я бы мог, но какой в этом смысл? За исключением высокопоставленных любителей острых ощущений, эти люди в основном чужеземцы, пусть даже и из мест с титульным римским гражданством. Истинная цель изгнания наиболее отвратительных иноземных культов из Города — поддержание общественного порядка. Эти ведьмы проводят свои обряды на почтительном расстоянии от городских стен и, насколько нам известно, делают это уже много веков, не вызывая никаких беспорядков».

«Но то, что они делают, — это позор!» — сказал я. «Это оскорбление наших законов и наших богов!»

«Полагаю, – сказал Цезарь, – что я лучше разбираюсь в обоих вопросах. Прежде чем отправиться в Галлию, я назначу следственную комиссию для расследования этого дела и уполномочу её членов действовать по моей воле. Я также поговорю с Клодием относительно его сестры и её подруги Фульвии, которая, как я полагаю, живёт с ней. Я поговорю и с Лукуллом. Фауста – его подопечная. Её брат, Фауст, находится у Луция Куллеола в Иллирике, и я поговорю с ним, когда приеду туда. Я буду настаивать на том, чтобы всех трёх женщин выслали из Рима, а не возвращали, ради их же блага и блага их семей. Конечно, это нужно будет сделать осмотрительно, чтобы избежать публичного скандала».

«Прошу прощения, Гай Юлий, — вмешался я, — но я думаю, что публичный скандал — это именно то, что сейчас нужно. То, что я видел…»

«То, что ты видел, Деций, – сказал Цезарь голосом, похожим на звон стального меча, – было достаточно, чтобы предъявить обвинения трём глупым патрицианкам и ровно одной этрусской крестьянке. Осмелюсь предположить, что ты мог бы обратиться к народному собранию и добиться каких-то действий, но это будет просто истерика толпы, направленная против всех торговцев с окраин, особенно против марсов. Вряд ли нужно напоминать тебе, что не так давно мы вели очень кровопролитную войну с марсами, и не нужно большого повода, чтобы они подняли на нас оружие сейчас, а это последнее, что нам нужно, когда в Галлии идёт война».

«Совершенно верно», — сказала Бестия. «Люди сейчас на взводе. Любой пустословный разговор о колдовстве и человеческих жертвоприношениях распространится по трущобам, словно пожар. Один иностранный раб, принесённый в жертву за мундус, обернётся убийством и съедением двадцати детей горожан. Согласен, это слишком рискованно».

«Я тоже призываю к умеренности, — сказал Варрон. — Похоже, это преступление едва ли заслуживает того общественного возмущения, которое неизбежно возникнет».

«Мне не нравится мысль о варварстве иноземцев, творимом прямо на пороге Рима, — сказал отец, — практически под носом у цензоров, по сути. Возможно, нам стоит предъявить обвинение Фурии и судить её одну. Наказать их главаря, или верховную жрицу, или кем бы она ни была, а остальные разбегутся по своим холмам».

«Прекрасная идея в любое другое время, — сказал Цезарь, — но до конца декабря суды не будут работать, а с наступлением нового года в должность вступят новые магистраты. Чтобы дать показания против женщины, вашему сыну придётся присутствовать в Городе, пока Публий Клодий будет трибуном».

«Это действительно делает ситуацию щекотливой», — сказал отец.

«Я не боюсь Клодия!» — запротестовал я.

«Кому нужно бояться Клодия? — сказал отец. — Думаешь, это будет какая-то гомерическая дуэль между воинами? Он будет неприкасаем, и у него будет тысяча человек, каждый из которых будет жаждать выслужиться перед ним, отдав твою голову».

«Если только, — вставила Бестия, — то, что я слышала, правда, что вы с Клодием помирились?»

«Что это?» — нахмурившись, спросил отец.

«Да, Деций, — сказал Цезарь с улыбкой, — расскажи нам все об этом чуде».

«Клодий думает, что моё расследование докажет невиновность его сестры», — сказал я, проклиная болтливость Бестии. «Я не верю его заявлениям о перемирии. Независимо от того, вынесу ли я решение за неё или против, это снова будет открытая война».

«Тем более, что в следующем году мне придётся уехать из Рима», — сказал Цезарь. Он улыбнулся и скосил взгляд на отца. «Кусака, почему бы тебе не отправить его со мной в Галлию? У меня в штабе достаточно места для ещё одного помощника».

Это предложение вызвало у меня такой же холодок, как даже вид на поле битвы в Ватикане. Я уже собирался крикнуть в ужасе, но ухмылки на лицах Варрона и Бестии заставили меня остановиться.

«Для меня это большая честь, Гай Юлий», — сказал я, сдерживая стиснутые зубы. «Я, конечно, подчинюсь воле отца».

«Позволь мне обсудить это с семьёй», — сказал старый бессердечный злодей. «Может, ему это поможет».

Уладив, по-видимому, всё к своему удовлетворению, остальные ушли, и я проводил их до двери. Снаружи доносились звуки пиршества. Последняя, безумная ночь Сатурналий была в самом разгаре.

Когда они ушли, я повернулся к отцу. «Ты что, с ума сошёл?» — закричал я. «Он идёт на войну с крупной коалицией галлов!»

«Конечно, он такой», — сказал отец. «Тебе нужна хорошая война. Когда ты в последний раз видел настоящую войну? Разве не то же самое в Испании с Серторием? И в каком году это было?» Он немного подумал. «Это было во время восстания рабов, в консульство Геллия и Клодиана. Клянусь Юпитером, это было тринадцать лет назад! У тебя не будет будущего на государственной службе, если ты не проведёшь несколько успешных кампаний».

«У меня вообще не будет будущего, если я пойду с Цезарем! По словам Лизы, он в итоге будет сражаться с немцами!»

«Ну и что?» — презрительно спросил отец. «Они всего лишь варвары. Они умирают, как и все остальные, когда ты вонзаешь в них меч. Почему ты так не хочешь провести какое-то время с легионами?»

«Это глупая война. Большинство из них сейчас глупы. Наши войны — лишь повод для политических авантюристов вроде Цезаря и Помпея снискать славу и добиться избрания».

«Именно. И некоторые из них добьются славы и будут избраны, а те, кто поддержит их в этом, займут руководящие должности. Думай головой, парень! Если они не сражаются с варварами, то будут сражаться друг с другом. Тогда римляне будут сражаться друг с другом, как это было двадцать с лишним лет назад, когда Марий и Сулла сражались. Хочешь, чтобы те времена вернулись? Пусть убивают галлов, германцев, испанцев и македонцев. Пусть идут по Нилу и сражаются с пигмеями, мне всё равно, лишь бы они не проливали кровь граждан здесь, в Риме!»

Необычно было для него утруждать себя объяснениями. Впрочем, отправлять меня на войну, которая могла обернуться катастрофой, было необычно. Я подавил страх и вернулся к делу.

«Они казались необычайно пассивными в отношении происходящего в Ватикане. Конечно, у Цезаря есть дела поважнее, но у двух других — нет. Громкое судебное преследование — это как раз то, чего, казалось бы, ждали бы в следующем году такие люди, как Бестия и Варрон, если собираются баллотироваться на пост претора, и нет смысла быть эдилом, если вы не хотите стать претором».

Он рассеянно потёр подбородок. «Да, это кажется странным, но у них, вероятно, есть другие планы по продвижению. Сейчас мы ничего не можем с этим поделать. Вы можете вернуться к своему расследованию и постарайтесь не затягивать его».

На этой неудовлетворительной ноте я покинул дом отца и направился обратно к себе. Празднества были в самом разгаре, но я потерял вкус к веселью. Унылый, я поплелся к Субуре.

Трудно объяснить, как я понял, что за мной следят, даже посреди шумной толпы, но я всё равно это знал. Время от времени я останавливался, чтобы обернуться, что было легко, когда меня толкало столько народу, но я не видел никого, кто показался бы мне знакомым или особенно злобным; впрочем, при таком количестве людей в масках это было бы сложно. Но у меня было это предчувствие, и я достаточно познал опасность на улицах Рима, чтобы понимать: лучше не игнорировать свои инстинкты.

В переполненном переулке я проскочил через открытые ворота инсулы во двор, который был так же переполнен, как и переулок снаружи. Люди танцевали на тротуаре и высовывались из окон, выходивших на двор из центральной вентиляционной шахты, возвышавшейся, словно каньон, на пять этажей выше. Празднующие шатались на шатких балконах, построенных за окнами, большинство из которых были построены с нарушением строительных норм. Казалось, все были в стельку пьяны, а кувшины с вином передавались друг другу без разбора.

Я быстро отпил из пролетающего мимо одного из них, увернулся от пытавшейся обнять толстой смеющейся женщины и юркнул в открытую дверь. Я оказался в тёмной квартире, где в полумраке страстно обнимались перевозбуждённые люди. Я пробирался сквозь потные тела, пока не нашёл дверь и не вышел на улицу, лишь немного шире переулка, из которого я вышел. Я выбрал направление наугад и пошёл по улице, пока она не свернула к крутой лестнице. Я побежал по лестнице, разбрасывая людей и домашних собак, словно зёрна под молотилкой.

Празднующие ликовали и смеялись, когда я проходил мимо. Отчаянные беглецы – не такая уж редкость во время Сатурналий. Несмотря на общую атмосферу вседозволенности, всегда найдутся несколько мужей без чувства юмора, которые без причины расстроятся, обнаружив, что жена и сосед сцепились в лихорадочной схватке; а иногда раб переходит границы дозволенного и оказывается преследуемым по улице хозяином, размахивающим кухонным тесаком и вопиющим от жажды крови.

Я остановился, ахнув, на небольшой площади с фонтаном в центре и крошечным святилищем Меркурия на углу, где улица входила в площадь. Я задержался достаточно долго, чтобы купить у торговца пару медовых лепёшек и оставить их у ног бога, надеясь, что он дарует мне скорость и невидимость – два своих самых выдающихся качества. Я подозревал, что Меркурий, как и все остальные, взял отпуск, но попытка никогда не помешает.

В такую суматошную ночь в Риме легко заблудиться, но я быстро сориентировался и снова направился к Субуре. Я перешёл на шаг, уверенный, что оторвался от своих спутников. Это не означало, что я в безопасности. Потеряв меня, они могли легко выбрать более прямой путь к моему дому и ждать меня там. Логичным решением для меня было обойти дом и поселиться где-нибудь у друзей, или же просто остаться на улице и праздновать до рассвета.

Однако меня всё ещё одолевало странное желание самоуничтожения, которое и побудило меня шпионить за ведьмами, и следование по безопасному пути казалось мне неубедительным и безжизненным. К тому же, похоже, мне предстояло отправиться в поход в Галлию вместе с Цезарем, а перспектива встречи с ордой рычащих германцев делала итальянских убийц относительно незначительной опасностью.

Мой полёт заставил меня развернуться, и я оказался на Форуме. Игра в кости всё ещё продолжалась, и, насколько я мог судить, те же самые люди бросали кубики и костяшки. Кого же я нашёл среди его последователей возле ростры, как не того самого человека, который мне был больше всего нужен в тот момент?

«Майло!» — крикнул я, махая рукой над головами ревущей толпы. В этой огромной толпе он мгновенно меня услышал и увидел. Ослепительная улыбка озарила его богоподобное лицо, и он помахал мне рукой. Я прорвался сквозь толпу, и последний кордон головорезов Майло расступился, пропуская меня.

«Деций!» — ухмыльнулся Милон. «Ты выглядишь почти трезвым. Что случилось?» Став уважаемым политическим главарём банды, Милон обычно носил на публике официальную тогу и сенаторскую тунику (два года назад он уже был квестором), но на этот раз он надел короткий греческий хитон до середины бедра, застёгнутый на одно плечо, оставляя другое открытым. Он был больше, чем когда-либо, похож на статую Аполлона.

Менее впечатляющим было зрелище его длинной, мускулистой руки, обнимающей плечи Фаусты. Она была одета почти так же скромно, как и он: в охотничью тунику, как у Дианы, подпоясанную, чтобы подчеркнуть её длинные, стройные бёдра. Верхняя часть была свободно заколота, открывая опасно низкий вырез. Я бы заинтересовался больше, если бы не увидел её вчера гораздо меньше. Я всё равно не упустил случая поглазеть на неё.

«Надеюсь, Катон окажется рядом», — сказал я. «Хочу посмотреть, как он упадёт в обморок и залает на луну».

«Ты как-то запыхавшийся, Дециус», — сказал Майло. «Проблемы?»

«Меня пытаются убить. Не могли бы вы одолжить мне несколько хулиганов, чтобы проводить меня домой?»

«Конечно. Кто на этот раз?» — Майло передал мне толстый бурдюк с вином, и я сделал большой глоток. Обычно он был крайне умерен в еде и вине, но в этот вечер он решил снизить свои ограничения.

«О, ну, ты понимаешь. Просто политика». Меньше всего мне хотелось объяснять и впутывать в это Фаусту. «Дело не в Клодии».

«Я никогда не встречал человека, подобного тебе, с таким разнообразием врагов», — сказал он с восхищением. «Сколько их?»

«Наверное, не больше двух-трёх. Я потерял их где-то недалеко от дома отца, но, возможно, они ждут меня в Субуре».

«Кастор, Аврий, — позвал он. — Проводите сенатора Метелла до его дома в целости и сохранности». Он снова ухмыльнулся мне. «Эти двое справятся с любой шестёркой, с которой вы, вероятно, столкнётесь. Вы уверены, что хотите так скоро уйти с фестиваля? Я устраиваю публичный банкет для всего моего округа, и он продлится до рассвета».

«Спасибо», — сказал я, — «но у меня было два насыщенных дня, и я почти не спал, и теперь одна пьяная драка похожа на другую. Не хочу отвлекать ваших людей от всего этого веселья».

«Эти глупцы предпочитают сражаться, а не праздновать какой-либо день. Спокойной ночи, Деций. Расскажи мне всё, когда будет время».

«Я сделаю это», — сказал я, зная, что никогда этого не сделаю.

Я чувствовал себя гораздо увереннее с двумя головорезами по бокам. Кастор, тот, что пониже, обладал жилистым, плотным телосложением и быстрыми движениями фракийского гладиатора. У Аврия были мощные плечи и бычья шея самнита. Он был не самнитом по нации, а тем типом гладиатора, который мы тогда называли самнитом: он сражался с большим щитом и прямым мечом. В наши дни таких гладиаторов называют мурмиллонами, если они сражаются в старом стиле, и секуторами, если носят шлем без гребня и сражаются с нетманом. Фракиец, с его маленьким щитом, кривым мечом и шлемом с гребнем в виде грифона, всё ещё с нами.