Мы поговорили ещё немного, но женщина так и не смогла вспомнить ничего полезного для нас. Мы поблагодарили её, дали немного денег и вышли из тесной палатки.

«Что думаешь?» — спросила Джулия. «Мы чему-нибудь научились?»

«Теперь у нас есть вероятный яд, если он вообще был отравлен. Что касается неприятного вкуса, то Селер имел привычку каждое утро выпивать чашку пульсума . Эта штука настолько отвратительна, что можно подмешать туда помёт летучей мыши, и вы бы ничего не заметили».

«Значит, подозрения всё ещё падают на Клодию. А как насчёт мужчины с греческой внешностью?»

«Возможно, это совпадение. Гармодию, возможно, продала этот яд нескольким покупателям, а наперстянка была лишь одним из ингредиентов. Как сказала Аскилта, покупатели яда обычно приходят лично. Немногие решатся доверить такое дело сообщнику. И если Гармодию убили из-за того, что она вымогала у покупателя деньги, это меня тоже беспокоит».

«Почему?» Мы брели обратно к Форуму, не имея какой-либо определенной цели.

«Ургулус сказал, что женщину чуть не обезглавили. Нужно быть сильным мужчиной, чтобы сделать это ножом. Мне почему-то кажется, что Клодия поступила бы более сдержанно и аккуратно».

«Если бы она заметала следы, она бы намеренно отвлекала от себя внимание, не так ли? В этом городе полно головорезов, готовых на такое за горстку монет. Если половина историй о ней правда, она могла бы предложить ему компенсацию».

Что-то в её словах было не так, но я не мог понять, что именно. Скорее всего, меня отвлекло желание поесть и запить всё это вином.

«Ты позволяешь, чтобы твоя неприязнь к ней повлияла на твои суждения».

«Я думаю, вы пытаетесь доказать её невиновность, хотя это самый невероятный вывод из всех возможных. И что теперь?»

«Мне нужно поговорить с несколькими людьми: бывшим трибуном Фурием, с которым у Целера было столько громких ссор в прошлом году, и Аристоном, семейным врачом, который наблюдал его после смерти. Но не думаю, что смогу найти их сегодня».

Когда мы добрались до Форума, ко мне подошёл мужчина. Это был представительный мужчина, в котором я смутно узнал известного юриста и одного из клиентов моего отца. Он поздоровался со мной, как обычно.

«Деций, твой отец поручает тебе присутствовать на рабском банкете в его доме сегодня вечером. Ты можешь привести с собой свой персонал. Он говорит, что нужно обсудить важные вопросы. Он не смог прислать за тобой раба сегодня, поэтому я мальчик на побегушках».

«И ты проделал великолепную работу, мой друг. Благодарю тебя. Ио Сатурналия».

Он ушёл, а я поморщился. «Его дом! Я надеялся, что мой будет дома. Тогда я смогу покончить с этим неприятным делом пораньше».

«Это старейшая традиция праздника, — упрекнула Джулия. — Всё остальное бессмысленно без банкета».

«На мой взгляд, всё это довольно бессмысленно, — проворчал я. — Вся эта показуха в духе Золотого века и фальшивое уравнивание классов. Кто вообще может воспринимать это всерьёз?»

«Боги, надо полагать. А теперь перестань ныть. Твой отец, наверное, хочет посоветоваться с кем-то из важных персон. Это может пригодиться. Я буду на банкете в доме верховного понтифика, так что, возможно, смогу что-нибудь раздобыть».

Она поцеловала меня и попрощалась, а я стоял, размышляя, среди памятников и шумной толпы. Это дело начиналось многообещающе, а теперь я был поглощён морем несущественных событий и бессмысленных сложностей, с ужасным предчувствием, что, вероятно, никогда не смогу выяснить, что же произошло. В таких обстоятельствах я сделал единственно возможное: пошёл искать выпивку. Когда все остальные боги тебя подводят, всегда есть Вакх.

10

Вместе с Гермесом, Катоном и Кассандрой я шёл по улицам к дому отца. Рабы были в хорошем настроении, потому что знали, что мой отец умеет накрывать на стол гораздо лучше меня. Я же был не так горяч, потому что у отца было много рабов. Я решил, что именно поэтому он и настоял на моём приходе. Он хотел, чтобы я помог.

Мы обнаружили, что дом был полностью готов, а столы и кушетки были расставлены в перистиле, поскольку триклиний был слишком мал, чтобы вместить всех. К моему великому облегчению, отец уговорил нескольких своих вольноотпущенников помочь. Большинство из них были недавно отпущенными на волю мужчинами и женщинами, у которых не было собственных рабов, о которых нужно было заботиться.

Гермес был уже полупьяный, и, забравшись на диван, он нагло болтал передо мной ногами, пока я не забрал его сандалии. «Ну, подожди» , – подумал я про себя. Мне стало легче от того, что я прислуживал Катону и Кассандре. Они всю жизнь служили моей семье, и им оставалось не так уж много времени. Они заслуживали немного поблажки.

Следующие пару часов мы подносили блюда, следили за тем, чтобы бокалы с вином были наполнены, и вообще вели себя как рабы. Пирующие, в свою очередь, вели себя как аристократы и командовали нами. Однако они соблюдали определённые негласные границы, прекрасно понимая, что завтра снова станут рабами.

Стоило даже потрудиться, чтобы увидеть отца, этого старого главу семейства с кислым лицом , спешащего, приносящего блюда из кухни, смешивающего воду и вино в большой чаше, бдительно следящего за серебром, чтобы оно не убежало.

Наконец, рабы насытились и вышли на улицы, чтобы принять участие в ночном празднестве. Я бросил салфетку на пол и стал искать что-нибудь съедобное среди обломков. Я был голоден. Меня также мучила жажда, и я зачерпнул изрядную чашу вина. Оно оказалось слишком разбавленным на мой вкус, но мне не хотелось искать новый кувшин.

«Не напивайся», — сказал отец. «Тебе нужно поговорить с важными людьми. Они скоро будут здесь». Он, как и я, наполнял тарелку остатками еды с рабского банкета. Вольноотпущенники тоже угощались. Кто-то нашёл почти готового тунца, и мы разделили его. Были также первоклассные оливки и хлеб в изобилии. Рабы сразу же набросились на мясо и экзотические фрукты — то, что им редко доводилось есть в остальное время года.

Я сел и начал жевать. «Отец, — спросил я, — ты знаешь, где живёт Аристон Ликийский? Он был при Целере после его смерти, и я хочу задать ему несколько вопросов».

«Я никогда не имел с ним никаких дел, — сказал отец, откусывая яблоко. — Я никогда в жизни не болел. Все мои раны обработали легионеры-хирурги. К тому же, думаю, ты опоздал. Я слышал, он мёртв».

«Мертв?» — спросил я, уронив кусок давно остывшей рыбы.

«Верно, мёртв. Это случается с большинством людей, если они живут достаточно долго. Я слышал, его нашли в реке…» — он помолчал, припоминая, — «где-то в ноябрьские иды, если мне не изменяет память».

Ноябрьские иды. Гармодию нашли мёртвой утром девятого числа. Я готов был поспорить, что Аристон умер на несколько дней раньше ид. Обнаружил ли он следы яда? Если да, то почему промолчал? Возможно, он был ещё одним шантажистом.

«Ну что ж», — сказал я, — «теперь на одного человека меньше нужно консультироваться».

«Возможно, в этом и нет необходимости», — сказал отец. «Если то, что вы видели в Ватикане, — достаточное доказательство, мы можем получить аналогичные результаты, не доказывая убийство».

«Цицерон считает, что у меня почти нет шансов предъявить обвинение». Я не сказал ему, что Клодий хотел, чтобы я доказал невиновность Клодии. Всё и так было достаточно сложно.

«Ты рассказал ему об этом?» — раздражённо спросил отец. «Не знаю, чего ты этим хотел добиться. Цицерон — робкий, маленький novus homo, чьи мечты превосходят его талант. Он рассказал тебе это, потому что боится, что не сможет добиться обвинительного приговора в таком деле. Цицерон подобен человеку, который ходит на скачки, но ставит только на то, что считает верным, а проблема в том, что он плохой знаток лошадей».

Как бы мне ни было обидно это слышать, в словах отца было немало справедливости. Я преклонялся перед Цицероном за его гениальность, но ему часто не хватало самообладания. Он был обширен, но так и не смог постичь своё место в римской системе власти. Я приписывал это его неясному происхождению. Всегда неуверенный в себе, он боготворил устоявшуюся аристократию, отстаивал её интересы и считал, что это делает его одним из них. В конце концов, нерешительность и самообман погубили его.

Я всё ещё стряхивал крошки с туники, когда начали прибывать наши гости. Первым появился курульный эдил Визеллий Варрон, ничем не примечательный человек, довольно преклонного возраста для занимаемой им должности. Я считал его трудолюбивым карьеристом без особого будущего, и оказался прав. Следующим был Кальпурний Бестия, которого я уже знал и недолюбливал, но также знал, что он чрезвычайно способный человек, поэтому я подавил своё отвращение. Он был закутан в потрёпанную мантию грязно-фиолетового цвета, вероятно, окрашенную кислым вином. На голове у него красовался объёмный венок из позолоченных листьев плюща, а лицо было раскрашено багряницей, как у этрусского царя или полководца-триумфатора.

«Меня выбрали Королём Шутов на большом празднике на Палатине», — провозгласил он, ухмыляясь. Я сдержался, чтобы не сказать, что он был единственным логичным выбором.

Последнее прибытие стало неожиданностью.

«Кай Юлий», – сказал отец, взяв его за руку, – «как мило с твоей стороны, что ты пришёл. Я знаю, как ты, должно быть, занят собственными приготовлениями».

«Если дело касается нашей религиозной практики, верховный понтифик должен выслушать его и вынести решение». Цезарь произнес эти слова без малейшей иронии. Он мог говорить самые невероятно высокопарные вещи и каким-то образом умудрялся не звучать ни смущённо, ни открыто лицемерно. Я не знал другого человека, способного на такое.

Отец, как и большинство Метеллов, презирал политику Цезаря и всё, за что тот выступал. С другой стороны, Цезарь стал одним из самых перспективных претендентов на власть и мог, вопреки всем обстоятельствам, добиться большого положения. Мы, Метеллы, всей семьёй любили делать ставки на каждую колесницу в гонке. У меня было неприятное подозрение, что, поскольку Непот был представителем клана в лагере Помпея, мне придётся играть ту же роль с Цезарем. Моя помолвка с Юлией была для моей семьи чисто политическим манёвром.

Отец начал: «Позвольте мне начать это заседание, сообщив вам, что мой сын расследует обстоятельства смерти Квинта Цецилия Метелла Целера».

«Обстоятельства смерти», — сказал я. — «Мне это нравится. Звучит гораздо лучше, чем, скажем, просто посмотреть, как хрипел старик. Возможно, я сам воспользуюсь этим, когда…»

«Уверяю вас, друзья и коллеги, — сказал отец, перебивая меня, — что его особый талант — единственная причина, по которой я отозвал сына в Рим». Он выглядел огорчённым. Что ж, он старел.

«Расскажи нам, молодой Деций, — сказал Цезарь, — как ты оказался на Ватиканском поле среди ночи?»

Я представил им несколько укороченный отчёт о своём расследовании, опустив полумирный договор Клодия. Он, вероятно, уже рассказал об этом Цезарю, но остальным знать об этом было незачем.

«Клодия!» — воскликнул Варрон. «Эта женщина могла бы в одиночку уничтожить Республику».

Цезарь снисходительно улыбнулся. «Не думаю, что Республика так уж хрупка. Она — просто позор, не более того».

«Это больший позор для тебя, чем для всех нас, Цезарь», — вставила Бестия.

«Как может какая-то слегка дегенеративная патрицианка быть для меня позором?» — вежливо спросил Цезарь.

«Она сестра Публия Клодия Пульхра, а Клодий, как всем известно, твой пёс». Его улыбка была злобной, и её румянец делал её ещё более злобной. Будучи лакеем Помпея, он искал любой способ насолить Цезарю.

«Клодий — самостоятельный человек, — сказал Цезарь. — Он поддерживает меня, а тем самым и моего доброго друга, Гнея Помпея Магна. Это, конечно, должно быть поводом для радости».

Ловко переигранный, Бестия замолчал. Ему пришлось признать фиктивность триумвирата, образованного Цезарем, Помпеем и Крассом.

«Это дело Фаусты Корнелии меня тревожит, — сказал Визеллий Варрон. — Конечно, она бесстыдница, но она — дочь диктатора и, как таковая, своего рода символ для аристократической партии. Корнелии — знатный род, консулы с основания Республики. В эти неспокойные времена общество должно верить в наши знатные семьи. Я думаю, было бы неуместно впутывать её имя в это грязное дело».

Я пытался вспомнить, были ли Висселлии клиентами Корнелиев. Это была крайне малоизвестная семья, и я никогда не слышал ни об одном знатном человеке с такой фамилией, что означало, что его отец или, возможно, дед, скорее всего, был вольноотпущенником. Не то чтобы я питал какие-то предубеждения против недавних потомков рабов, но такие люди часто проявляли чрезмерную преданность своим бывшим хозяевам.

«А как же Фульвия?» — спросил отец. «Я никогда её не встречал и почти не знаю её семью. Фульвии когда-то были великим родом, но они почти вымерли или были изгнаны из Города. Консула с таким именем не было уже лет семьдесят или восемьдесят».

«Эта, кажется, из Бай, — сказал Цезарь. — Её можно не учитывать. Она невеста Клодия, но это ничего не значит. Он всегда сможет найти другую».

Я довольно громко откашлялся. «Господа, мне неловко выступать в столь почтенной компании, но я думал, мы собрались здесь, чтобы обсудить, что делать с нечестивым культом, практикующим запрещённые обряды на римской земле, а не как быть с присутствием патрициев на этих обрядах. В конце концов, я видел немало. Эти трое – только те, кого я узнал». Отец злобно посмотрел на меня, но промолчал.

«Совершенно верно», — сказала Бестия. «Возможно, было бы ошибкой преследовать Фульвию. Кто знает, кого она могла бы назвать своими сёстрами в этих нечистых ритуалах?»

«Мы имеем дело с незаконным человеческим жертвоприношением!» — настаивал я.

«Верно, — сказал Цезарь. — Закон совершенно ясен в этом вопросе. Проблема в том, что я не знаю ни одного случая, когда бы кто-либо был привлечен к ответственности по этому обвинению. Если жертва была рабом и собственностью одного из участников, обвинение в убийстве недействительно. Цензоры могут изгнать граждан за безнравственность, но судебное преследование — это другое дело».