Я подошёл к киоску рядом с Курией, поговорил с его владельцем достаточно долго, чтобы убедиться, что он не марсианин, и купил булку, начинённую виноградными листьями, оливками и мелкой солёной рыбёшкой, щедро политой гарумом. Добавил к этому ровно столько вина, чтобы успокоить нервы, и сел на нижнюю ступеньку, поглощая всё до последней капли, пока псевдоцензоры выносили приговоры за неуважение к родителям и запрещали сенаторам посещать заседания в трезвом виде.

Я с радостью отметил, что недавние мучительные испытания никак не повлияли на мой аппетит. Если подумать, ничто никогда не влияло на мой аппетит. Я доедал последние крошки, когда меня окликнул человек, которого я меньше всего ожидал увидеть.

«Деций Цецилий! Как приятно видеть в Риме ещё одного человека, которого Клодий ненавидит почти так же сильно, как меня».

«Марк Туллий!» – воскликнул я, вставая и пожимая ему руку. Мы достаточно хорошо знали друг друга, чтобы использовать эту фамильярную форму обращения. Цицерон постарел с тех пор, как я видел его в последний раз, но мало кто из нас молодеет. Было странно видеть его совсем одного, ведь обычно его сопровождала толпа друзей и клиентов. Никто не обращал на него внимания, и вполне возможно, что никто не узнал великого и достойного оратора в его потрёпанной старой тунике и потрескавшихся сандалиях, с костлявыми коленями и тощими ногами, с небритым лицом и нестрижеными волосами. Он выглядел таким же скорбным, каким себя чувствовал я. Военный послужной список Цицерона был таким же непримечательным, как и мой, и причина этого была очевидна. Он никогда не мог выглядеть иначе, как юристом и учёным.

«Неужели все твои друзья тебя покинули?» — спросил я.

«Нет, я просто хотел побродить один, для разнообразия, поэтому отпустил всех своих последователей. Это единственный день в году, когда я, вероятно, защищён от нападения. Не то чтобы Клодий сейчас вряд ли прибегнет к насилию. Он жаждет славы, отправив меня в изгнание, став трибуном. Он её тоже получит. Следующий год — его год, и даже я не намерен с ним бороться».

«Отправляйтесь в спокойное место, поучитесь и попишите», — посоветовал я. «Вас отзовут, как только он потеряет власть. Кстати, я знаю, что у вас не было выбора, когда вы отдавали приказы об этих казнях. Даже Катон на вашей стороне, а Юпитер знает, что он ярый сторонник законности».

«Я ценю твою поддержку, Деций», — сказал он любезно, как будто я был настолько важен, что моя поддержка что-то значила.

Я махнул рукой в сторону грозного утеса Тарпейской скалы. «Сегодня на свободе и в безопасности ходят люди, которые заслужили этот камень за свою роль в том инциденте».

«Я знаю, о ком ты говоришь», — с сожалением сказал он. «Кальпурний Бестия и ещё дюжина. Большинство из них сбежали благодаря защите Помпея, а остальные были приспешниками Цезаря и Красса. Сейчас уже не получится призвать их к ответу. Ничего, в другой раз мы накажем их за что-нибудь другое».

Мне пришло в голову, что мне стоит посоветоваться с Цицероном. «Марк Туллий, могу ли я попросить вас об одолжении? Я оказался в самом центре самого странного расследования в моей карьере и нуждаюсь в вашем совете».

«Я к твоим услугам, Деций. Мне нужно что-то, чтобы отвлечься от собственных бед». Он раздраженно огляделся. «Но здесь слишком шумно. Однако в Риме есть одно место, где сегодня точно будет тихо, и оно всего в нескольких шагах отсюда. Пойдём». Он начал подниматься по широкой лестнице, и я последовал за ним.

Внутри курии царила призрачная тишина. Не осталось даже ни одного раба, который мог бы подмести пол. Даже государственные рабы отдыхали. С этих рядов сидений принимались решения, объявлявшие и направлявшие наши войны, заключавшие договоры с иностранными державами, определявшие права и обязанности граждан и возвещавшие миру наши законы. Здесь же вершилось большинство наших худших безумств, а также коррупция и мошенничество, не знающие меры. Но даже самые низменные наши дела, по крайней мере, совершались в обстановке большого достоинства. Старая курия обладала той же суровой простотой, что некогда была характерна для большинства наших общественных зданий. Мы спустились по центральной лестнице и заняли свои места на мраморных креслах, предназначенных для преторов, рядом с давно пустующим креслом Фламина Юпитера .

«Итак, мой юный друг, чем я могу вам помочь?»

По резкости выражения его лица я понял, что он действительно надеялся, что какая-нибудь сложная головоломка отвлечет его от огромного количества печалей, и я задался вопросом, как мне поднять этот вопрос, не выглядя сумасшедшим.

«Марк Туллий, ты один из самых учёных людей нашего времени. Прав ли я, полагая, что твои познания в богах столь же глубоки, как и твои познания в юриспруденции, истории и философии?»

«Прежде всего, позвольте мне сказать, что ни один человек не может по-настоящему познать богов. Я глубоко изучил всё, что было написано и сказано о богах».

«Вот что мне нужно. Если позволите задать столь личный вопрос, могу ли я узнать, каковы ваши собственные убеждения по этому вопросу?»

Он на мгновение замолчал. «Двадцать лет назад я совершил длительную поездку в Грецию. Я сделал это ради учёбы, чтобы поправить пошатнувшееся здоровье и, попутно, чтобы избежать внимания Суллы. Он всё ещё был диктатором и имел причины меня недолюбливать. Я учился у Антиоха, выдающегося и учёного человека. Тогда же я стал посвящённым в Элевсинские мистерии. Я был глубоким скептиком, но мистерии стали для меня крайне просветляющим и волнующим опытом. Конечно, запрещено обсуждать их с теми, кто не посвящён, но достаточно сказать, что с тех пор я остаюсь убеждённым не только в возможности праведной жизни, но и в бессмертии, или, по крайней мере, в непрерывности души».

Я не ожидал ничего столь глубокого. «Понятно. И всё же у большинства людей в большинстве уголков мира есть свои боги, которые, как они верят, управляют космосом. Имеют ли они хоть какое-то основание?»

«Люди по большей части испытывают страх, — сказал Цицерон. — Они боятся мира, в котором живут. Они боятся того, что видят, и того, чего не видят. Они боятся своих ближних. Спешу подчеркнуть, что ни один из этих страхов не беспочвен. Мир действительно опасен и враждебен. Люди ищут силы, управляющие этим миром, и стремятся умиротворить их».

«И могут ли эти силы существовать в том виде, в каком мы их себе представляем?» — спросил я.

«Ты имеешь в виду, Юпитер — величественный мужчина средних лет, окруженный орлами? У Нептуна синие волосы и трезубец? Венера — сладострастная женщина с бесконечной сексуальной привлекательностью?» — усмехнулся он. «Мы переняли это от греков, Деций. Для наших предков боги не имели формы. Они были силами природы. Им поклонялись в полях, лесах и святилищах. Но трудно представить себе богов без формы, и, увидев образы, созданные греками для представления своих богов, мы переняли их».

«Но действительно ли мы влияем на богов нашими ритуалами, церемониями и жертвоприношениями?»

Мы влияем на себя. Признавая эти невыразимые силы, мы видим себя в правильной перспективе – перспективе смирения. Наши ритуалы укрепляют общественный порядок, от ежедневных церемоний, проводимых главой каждого дома, до великих государственных обрядов. Все они проводятся сообща и подчёркивают строгую иерархию государства и его подчинение богам. Что касается жертвоприношения, все люди понимают принцип обмена. Человек отдаёт нечто ценное в обмен на нечто другое. Для простых людей жертвоприношение – это всего лишь обмен материальных предметов на менее материальные, но, тем не менее, ощутимые блага от богов. Образованные люди понимают жертвоприношение как символический акт, который приводит к единству наших смертных «я» и высших сил, чьё верховенство мы признаём.

«А человеческие жертвоприношения?»

Он бросил на меня пронзительный и почти раздражённый взгляд. «Деций, ты говорил о расследовании. Могу я узнать, к чему всё это ведёт?»

«Пожалуйста, потерпите меня, Марк Туллий. Я хотел бы услышать ваше мнение по этому вопросу, прежде чем перейду к конкретике. Всё будет ясно. Насколько я смогу, во всяком случае».

Как пожелаете. Большинство людей, включая нас, римлян, практиковали человеческие жертвоприношения. Это всегда было самым крайним из жертвоприношений. Некоторые общества были печально известны этим, особенно карфагеняне. Мы давно подавили эту практику, не только в Риме, но и во всех частях света, где Рим имеет власть. Будь я циником, я бы сказал, что это потому, что мало что ценится нами ниже человеческой жизни, и мы не можем себе представить, чтобы наши боги хотели столь бесполезной жертвы.

Однако истина несколько иная. В человеческом жертвоприношении мы приносим богам то, что больше всего похоже на нас самих. Идентичность — важнейший фактор в религии и магии. Мы можем презирать нашего ближнего как экономическую единицу, менее ценную, чем домашнее животное, но мы признаем тот факт, что он — существо, очень похожее на нас самих. Справедливости ради надо сказать, что дикари-карфагеняне довели принцип не только величайшей ценности, но и наибольшей идентичности до его высшей формы, ибо в своих самых ужасных церемониях они приносили в жертву собственных детей. К концу нашей последней войны с ними они приносили в жертву своим богам сотни людей, но это, конечно, не принесло им никакой пользы.

Каждый из нас смутно осознаёт жизненную силу, общую для всех нас, и именно приношение этой силы, как мы надеемся, угодит богам. Но это должно быть сделано в надлежащем месте, в надлежащее время и с надлежащим ритуалом. Если бы не эти факторы, бойни, поля сражений и арены были бы самыми святыми местами в мире. Итак, Деций, почему ты спрашиваешь о человеческих жертвоприношениях?

Я глубоко вздохнул. «Потому что вчера вечером я был свидетелем одного из них».

Он пристально посмотрел на меня. «Понятно. Продолжай, пожалуйста».

«Я сейчас в Риме, потому что моя семья вызвала меня расследовать смерть Метелла Целера. Вы знаете, что многие считают, что его отравила Клодия?»

«Конечно. Но это всего лишь сплетни». Он пристально посмотрел на меня. «До сих пор это были сплетни. Что вы обнаружили?»

Это было щекотливо. Ходили слухи, и у меня были основания полагать, что они могли быть правдой, что Цицерон когда-то был в отношениях с Клодией. Возможно, он всё ещё в отношениях, что может быть щекотливым вопросом. В противном случае, он был просто частью великого римского братства мужчин, которых Клодия использовала, а затем отвергла. Последнее казалось наиболее вероятным, поскольку Клодию интересовали в основном мужчины, обладающие текущей или потенциальной политической властью, а солнце Цицерона в то время, похоже, клонилось к закату. В любом случае, её единственной настоящей преданностью был брат. Это не означало, что Цицерон не был всё ещё увлечён ею.

«Первым возникшим вопросом было: был ли Целер вообще отравлен? Я проконсультировался с Асклепиодом, и он сказал мне, что при отсутствии классических симптомов известных ядов вероятность окончательного анализа крайне мала».

«Вполне логично», — одобрительно сказал Цицерон.

«Но наиболее вероятным источником яда, если яд действительно имел место, были травницы, которые вели значительную медицинскую и гадательную практику около цирка Фламиния, поскольку эдилы изгнали их из города».

«Великая итальянская традиция, — сухо сказал он. — Государственные культы не удовлетворяют некоторых базовых потребностей простых людей. Должно быть, они вечно беспокоят великие космические силы, выпытывая подробности о будущем своих жалких жизней».

Там у меня состоялась довольно тревожная беседа с женщиной по имени Фурия, и я услышал имя Гармодии. Дальнейшее расследование показало, что эта женщина была убита. Эдил Лициний Мурена вкратце расследовал убийство, но несколько дней спустя он забрал отчёт из храма Цереры, и тот, похоже, исчез.

«Одну минуту, пожалуйста», — резко сказал Цицерон.

«Когда вы говорите «он взял отчет», вы имеете в виду, что Мурена сделал это лично?»

Это меня остановило, и мне пришлось задуматься. «Нет, раз уж ты об этом заговорил, раб в храме сказал, что пришёл раб из двора городского претора и сказал, что он нужен эдилу».

«Очень хорошо. Продолжай».

Я отправился к Фламинию и там расспросил сторожа, обнаружившего тело Гармодии. Он мало что мог мне рассказать об этом инциденте, но она была одной из травниц, и ему было крайне неловко вообще говорить об этом. Он боялся их способности проклинать и накладывать чары и сказал, что у ведьм есть священное место на Ватиканском поле, где находится мундус . Он сказал, что травницы устраивают там большой праздник в ночь перед Сатурналиями.

«Меня это не очень удивляет», — сказал Цицерон. «Эти ведьмы, саги , стрыги и так далее, по большей части являются остатками древних культов земли, которые некогда господствовали на всем побережье Средиземного моря. Они были там, когда дорийцы пришли с севера, чтобы принести богов неба в Грецию, и они были в Италии, когда сюда переселились предки латинян. Мы признаем богов подземного мира, проводя их ритуалы вечером, после захода солнца. Но эти остатки архаичной веры проводят свои обряды по-древнему, глубокой ночью. Что касается их mundus , то для mundus подойдет любая дыра в земле , если человек в настроении верить в такие вещи.

Куда бы мы ни отправились в мире, величайшие праздники проводятся в одно и то же время года: весеннее и осеннее равноденствие, а также летнее и зимнее солнцестояние. Сатурналии — это наш праздник зимнего солнцестояния. Логично, что культы Земли устраивали свои празднества по ночам в эти времена года.

Порой Цицерон бывал педантичным.

«Похоже на то. В любом случае, вчера вечером я ходил туда, чтобы увидеть всё своими глазами». Затем я рассказал ему, что произошло в роще. Он слушал с большим вниманием и серьёзностью. Когда я дошёл до рассказа о патрицианках, которых я узнал, он меня остановил.