Я слышал, как их ноги шлепают по мягкой земле позади меня, но шлепали они не так сильно, как я. Ужас наделил меня крылатыми каблуками Меркурия, а я тренировался как бегун, как бы я ни ненавидел физические упражнения. Мужчины позади меня были плетущимися крестьянами, непривычными к быстрому бегу. К тому же, на мне были хорошие ботинки, а они были босиком или в сандалиях. И всё же я покрывался ледяным потом при мысли о том, что могу легко упасть на этой неровной земле в тусклом свете низко висящей луны.

Затем я оказался на узенькой тропинке и смог развить полную скорость. Я всё ещё слышал людей позади, но они замедляли шаг. К тому времени, как я добрался до асфальтированной дороги, я совсем их не слышал. Остаток пути до Виа Аурелия я прошёл ровным шагом, а затем перешёл на шаг. Если люди всё ещё отставали, они будут ужасно уставшими, когда догонят меня. Мне хотелось перевести дух, прежде чем придётся сражаться.

В конце концов, я добрался до города без дальнейших стычек. Это было хорошо, потому что я не собирался делать ничего по-настоящему эпического. Моя порезанная ладонь пульсировала там, где рукоять цеста передала удары оружия. Я был покрыт царапинами, синяками и небольшими порезами и ужасно устал.

Идя, я вспоминал кошмарную сцену, которую только что пережил. Мы считали человеческие жертвоприношения нецивилизованными, и государство прибегало к ним лишь в самых чрезвычайных обстоятельствах. Простое использование людей, даже никчемных, в качестве жертвенных животных мы считали варварством, практикой, достойной галлов и карфагенян, но не цивилизованных людей. Но как давно, думал я, наши жертвоприношения на Сатурналиях были настоящими головами, а не «светильниками»? Я вспомнил о тридцати соломенных куклах, которых мы бросали в Тибр с Сублицианского моста в майские иды. Когда это были тридцать военнопленных?

Проходя по Форуму, я думал о мужчине и женщине, которых похоронили здесь заживо в ознаменование его основания. Их кости всё ещё лежали где-то там.

Это были последние связные мысли, пришедшие мне в голову той ночью. Я не помню, как добрался домой, разделся и упал в постель. Луна всё ещё светила, когда я пересекал Форум, и небо на востоке было совершенно тёмным. Это был один из самых длинных дней в моей жизни.

9

«Эй, Деций, просыпайся!» — крикнул Гермес. Я пошарил в поисках кинжала. Пришло время убить мальчишку. И тут я вспомнил, какой сегодня день. Он ворвался ко мне в спальню, весь такой радостный и весёлый.

« Ио Сатурналия! Как насчёт завтрака, Деций? Давай, вставай!»

Скрипя всем телом, испытывая боль в каждом суставе, я пошатнулся и сел на край кровати. Свет резал глаза, и я уткнулся лицом в сложенные чашечкой ладони.

«Почему я не убил тебя вчера, когда это было законно?» — простонал я.

«Слишком поздно», — бодро сказал он. «В Сатурналии даже предателя не казнишь. Принеси мне что-нибудь поесть». Потом он посмотрел, как я выгляжу. «Что ты делал всю ночь? Должно быть, ты просидел в самом жутком лупанарии в городе». Он осмотрел некоторые из моих самых серьёзных ран. «Держу пари, это было одно из тех мест, где мадам приковывает тебя цепью к столбу, а девушки стегают кнутами. Тебе стоит попробовать побыть рабом; тогда ты сможешь жить так всю жизнь».

Я нашёл свой кинжал и бросился к нему, но он указал на него со странным выражением лица, и я поднял его. Всё лезвие было залито коричневатой кровью.

«Надеюсь, вы никого не убили в Городе», — сказал он.

Я посмотрел на оружие. «Надо смыть эту кровь, иначе клинок покроется ржавчиной».

«Это можно сделать на кухне», — предложил Гермес. «Пока будешь там, найди мне что-нибудь поесть».

Я устало поплелся обратно на кухню. Из комнаты Катона и Кассандры до меня доносился храп. По крайней мере, мне не придётся приносить им завтрак. Я налил воды из кувшина в таз и окунул туда клинок, оттирая засохшую, шелушащуюся кровь грубой тряпкой и губкой. Когда вся кровь смылась, я осмотрел его. Было слишком поздно. Прекрасный блеск испанской стали был испорчен крошечными ямками. Кровь – худшее, что может быть для оружейной стали. Странно, если подумать. Я мысленно отметил, что нужно зайти к ножовщику и отполировать клинок, когда люди снова придут на работу.

Я поискал вокруг, пока не нашёл немного хлеба, сыра и несколько сушёных инжира. Я был уверен, что мои рабы запаслись провизией к празднику, но понятия не имел, где они хранят провизию, и не был настроен устраивать тщательный обыск на кухне. Гермеса я нашёл во дворе, удобно расположившимся в кресле, которое я обычно занимал. Я хотел сесть напротив него, но он предостерегающе погрозил мне пальцем.

«А-а-а. Не сегодня, не сегодня».

Я всё равно сел. «Не переусердствуй. Нам не положено помнить, как ты себя ведёшь в Сатурналии, но мы всё равно помним». Я схватил немного еды и начал есть. «Скоро придут мои клиенты. Катон и Кассандра уже приготовили подарки?»

«Они в атриуме», — сказал он, жуя сыр. «Кстати, как насчёт денег, чтобы я мог как следует отпраздновать?» Гермес и в лучшие времена был наглым. В Сатурналии он был просто невыносим. Я пошёл в спальню и открыл сундук. Достал мешочек, предварительно пересчитав, не присвоил ли он мои деньги.

«Вот», – сказал я, бросая мешочек на стол перед ним. «Не держи его на виду. На улицах, где ты так любишь тусоваться, тебе перережут горло за такие деньги. Не возвращайся домой с какими-нибудь экзотическими болезнями, и я не хочу, чтобы ты был таким похмельным, что завтра будешь мне бесполезен. Я сейчас занят чем-то очень серьёзным и, похоже, буду занят».

«Кто на этот раз хочет тебя убить?» — спросил он, сделав глоток разбавленного вина.

Прежде чем я успел ответить, начали прибывать мои клиенты. Последовал обычный круг приветствий. Они вручили мне подарки. Поскольку большинство из них были бедняками, то это были в основном традиционные свечи. По обычаю, мои собственные подарки им должны были быть более ценными, хотя мои собственные средства были скромными. Я подарил Бурру новый меч для его сына, который служил в Десятом легионе и вскоре должен был оказаться в гуще сражений с галлами и германцами, прославляя Цезаря.

Из моего дома мы всей толпой направились к отцу. Его клиенты высыпали на улицу, и им пришлось пробираться по очереди. Когда я наконец добрался, то обнаружил отца разговаривающим с двумя мужчинами презентабельного вида, хотя их ранг было трудно определить, поскольку они были в простых туниках. Я отдал официальный поклон, и отец представил их как Тита Ампия Бальба и Луция Аппулея Сатурнина, двух преторов года. Бальб должен был управлять Азией в следующем году, а Сатурнин – Македонией. Очевидно, отец считал, что мне следует заискивать перед этими двумя, которые были перспективными людьми, способными предложить мне хорошие должности, но мне нужно было поговорить с ним наедине.

«Что вам нужно?» — нетерпеливо спросил он, когда мы немного отошли от остальных. «Вы же знаете, что официальные дела сегодня запрещены».

«И вы знаете, что я действую совершенно неофициально. Я наткнулся на нечто важное и мне нужно кое-что узнать. Занимался ли Целер подавлением или изгнанием запрещённых культов в Риме и его окрестностях?»

«Что за идиотский вопрос? Он был претором, а не цензором. А когда цензоров нет, это, как и общественная мораль, входит в компетенцию эдилов».

«Вы и Гортензий Гортал были нашими последними цензорами, — продолжал я. — Вы принимали какие-либо меры в отношении подобных культов?»

Он нахмурился. Впрочем, он всегда хмурился. «Мы с Хорталом провели перепись, завершили люструм и очистили Сенат от некоторых весьма сомнительных членов. Кроме того, мы контролировали распределение государственных контрактов. В прошлом году я сдал свои должностные знаки, и тема непристойных иностранных культов ни разу не поднималась».

«Не иностранные культы, отец. Местные культы. Исконные итальянские культы, действующие в Риме и за его пределами. Культы, среди членов которых есть очень высокопоставленные римляне».

«Объяснись», — сказал он. Я вкратце рассказал ему о своих переживаниях за последние два дня, не упустив ни слова. Ну, по крайней мере, совсем немного. Когда я дошёл до рассказа о жертвоприношении, он пробормотал: «Позор!» — и сделал сложный жест, отводящий дурной глаз, которому, должно быть, научился в детстве у сабинянки.

«Культ ведьм, да?» — спросил он, когда я закончил. «Человеческое жертвоприношение. Скрытый мир. И в этом замешаны знатные римляне?» Он рассеянно потёр рукой шрам, разделявший его лицо, — характерный жест, означавший, что он замышляет злодеяния против своих врагов. «Это шанс избавить Рим от трёх самых худших женщин. Как минимум, изгнать. После этого они уже не смогут вернуться».

«Не забудь человека, который хотел выколоть мне глаза», — напомнил я ему.

«А, он. Да, жаль, что вы не видели его лица». Это было сделано для проформы. Если нужно было избавиться от убийц, лучшим способом было бы заблокировать двери Сената во время заседания и поджечь его. Убийства были популярным развлечением среди дворян-мужчин. Именно скандальные женщины возмущали таких мужчин, как мой отец.

Он положил мне руку на плечо. «Послушай, мы не можем вот так вот скрывать свою личность. Люди заподозрят, что мы занимаемся чем-то официальным. Мне удастся сегодня отобрать эдилов, чтобы обсудить это».

«Не уверен, что это хорошая идея. Я недоволен тем, как Мурена вёл дело об убийстве женщины по имени Гармодия. По какой-то причине он спрятал или уничтожил официальный протокол дела. Он либо что-то скрывает, либо кого-то покрывает».

«Вы придаёте слишком большое значение этому вопросу. Раб, которого послали за документом, вероятно, остановился в таверне по дороге в суд, напился и потерял его. Это случается сплошь и рядом. Это было просто очередное убийство ещё одного ничтожества.

Но если это тебя успокоит, я буду избегать Мурены и буду совещаться только с Визеллием Варроном, Кальпурнием Бестией и другими. Мне следует поговорить и с Цезарем, хотя он, вероятно, слишком занят подготовкой к Галльской кампании, чтобы проявлять к этому особый интерес. Тем не менее, как верховный понтифик, он обязан высказать своё мнение об опасности развращающей, негосударственной религии. А пока тебе следует обратиться к своему другу-бандиту Милону и попросить его выделить тебе защиту. Поскольку они тебя не убили и не ослепили, возможно, они сейчас тебя ищут.

«Я не могу пойти к Майло!» — сказала я. «Он собирается жениться на Фаусте и ведёт себя с ней совершенно неразумно. Он может убить меня, если я пригрожу, что разоблачу её!»

Отец пожал плечами. «Тогда иди к Статилию Тауру и одолжи у него гладиаторов. А теперь пойдём. Нам нужно сделать обход».

Я сопровождал его ещё в несколько домов, но моё сердце было совсем не в духе праздника. Он тоже был нереалистом. Какой мне прок от наёмных головорезов, когда те, с кем я имел дело, специализировались на заклинаниях и ядах? Я не беспокоился ни о каких деревенщинах с кинжалами, пока был вооружён и находился на знакомой территории. Хотя было тоскливо следить за всем, что я ел и пил. К счастью, во время праздника повсюду были киоски с едой. Им пришлось бы отравить весь город, чтобы добраться до меня.

Насчёт заклинаний я не был так уверен. Как и большинство разумных и образованных людей, я крайне сомневался в эффективности, даже в реальности магических заклинаний. С другой стороны, недавние события заставили мою рациональность рассыпаться, как перхоть. Считалось, что ведьмы способны поражать своих врагов болезнями сердца, печени, лёгких и других органов. Они могли вызывать слепоту и импотенцию. Но если они всё это умеют, то как же у них вообще могут быть враги?

К позднему утру мне удалось оторваться от отца и его компании, но, пока я бродил по улицам, праздничное настроение этого праздника на моих глазах сменилось чем-то угрожающим и зловещим. Зачем же так много людей носили маски, если не для того, чтобы воплотить в себе образы демонов? В чём же была причина всего этого уморительного события, как не в примитивном зимнем страхе, что если мы не развлечём богов, они не подарят нам весну в следующем году?

Я знала, что просто веду себя нездорово. Люди носили маски, по большей части, потому что пользовались неразберихой, чтобы поиздеваться над чужими жёнами и мужьями. Они праздновали, потому что для римлян любой повод для вечеринки был хорошим. Аспект перевёрнутого мира был просто уникальным толчком Сатурналий. Ещё более странные вещи происходили на наших других обрядах. Были Луперкалии , когда группа патрицианских юношей бегала по улицам голыми, порол женщин ремнями из окровавленной козьей кожи, и Флоралии , когда почтенные женщины и шлюхи выходили на публику и трубили в трубы. Были и другие в нашем круглогодичном календаре официальных праздников, каждый со своими божествами-покровителями и уникальными обрядами. Сатурналии были самым важным праздником года, вот и всё. И всё же я не могла избавиться от своего настроения.

На Форуме празднества были в самом разгаре. На судебных площадках перед базиликами мимы изображали обычно проходившие там судебные процессы, изобилуя непристойными жестами и нецензурной бранью. С ростр люди , изображавшие из себя великих государственных деятелей того времени, произносили речи, ещё более бессмысленные, чем на самом деле. На ступенях курии Гостилия двое мужчин в огромных знаках отличия цензоров торжественно запрещали такие действия, как кормление детей, соблюдение ритуалов в честь государственных богов, служба в легионах и т. д.

Музыка была какофонической и оглушительной. Повсюду танцевали и кружились в танце. Казалось, никто не ходил как обычно. Мне очень хотелось просмотреть какие-нибудь судебные и сенатские записи и поговорить с несколькими чиновниками и секретарями, но в такой день это было невозможно. Я бродил, высматривая в толпе лица участников ритуала прошлой ночью. В такой огромной толпе это было бесполезно. Я мог быть уверен только в трёх патрицианках, которых уже знал, Фурии и, возможно, ещё в одной-двух.