Если бы меня уже не прижало к земле, у меня бы отвисла челюсть. Они были словно представители разных видов, такие же разные, как лошади и олени, объединенные лишь преданностью этому разнузданному празднеству. Что там говорила мне Клодия накануне вечером? Я предаюсь религиозным обрядам, не одобряемым государством. Она явно преуменьшала значение этого слова.

Я чувствовал, что у меня нет причин для удивления или шока. Государственная религия была именно этим: общественным культом, в котором можно было умилостивить богов, а сообщество – укрепить и объединить посредством коллективного участия. По всему миру существовали и другие религии и мистериальные культы. Время от времени, обычно в критических ситуациях, мы обращались к Сивиллиным книгам, и они иногда советовали нам импортировать иностранного бога со всем его культом и ритуалом. Но это происходило только после долгих обсуждений с понтификами, и это никогда не было выродившимся азиатским божеством. В Риме были разрешены многие религии, если только они были благопристойными и не включали запрещённых жертвоприношений или красочных членовредительств, как, например, когда мужчины, поклоняющиеся Кибеле, в своём религиозном исступлении кастрировали себя и бросали отрубленные гениталии в святилище богини.

Нет, меня пробрал озноб не от сути этого праздника, а от того, что он был местным, а не каким-то экзотическим, завезённым с какого-нибудь острова в Эгейском море или с дальних окраин. Священная роща находилась в часе ходьбы от Рима и, вероятно, существовала там уже бесчисленные века. Здесь была религия, столь же древняя, как поклонение Юпитеру, на родине Юпитера, но неизвестная подавляющему большинству римлян, лишь шепотом передававшаяся среди простого народа.

И ещё было участие патрицианок. По крайней мере, это не так уж и удивительно. Богатые, избалованные и изнеженные, но отстранённые от общественной жизни и какой-либо значимой деятельности, они обычно скучали и всегда первыми подхватывали любую новую иностранную религиозную практику, появлявшуюся в Риме. И три, которых я узнал, были как раз теми, кто искал любой странный культ, лишь бы он был достаточно захватывающим и дегенеративным.

Женщина вырвалась из кружащегося круга танцоров и встала у костра, что-то крича и повторяя крик, пока остальные не замедлили шаг и, наконец, не затихли. Шум инструментов затих, и женщина запела что-то на непонятном мне языке, с молитвенным ритмом. Её лицо так преобразилось от экстатического порыва, что я не сразу понял, что это Фурия. Её длинные волосы были перевиты лианами, а на плечи была наброшена содранная шкура недавно принесённой в жертву козлы. Кровь щедро окропила её тело, так же как совсем недавно её украшала моя собственная. В одной руке она держала посох, украшенный резным изображением извивающейся змеи, один конец которой заканчивался шишкой, а другой – фаллосом.

Тогда я увидел, что она стоит между огнём и кольцом из камней, примерно метра в ширину. Должно быть, это был мундус , через который ведьмы связывались со своими богами подземного мира.

Среди участников церемонии передавались чаши – старинные сосуды, украшенные в стиле, смутно знакомом мне. Затем я вспомнил старый бронзовый поднос, на котором Фурия разложила свои разнообразные пророческие предметы. С широко раскрытыми глазами, обильно потеющие молящиеся, казалось, не обращали внимания на холод декабрьской ночи. Каким бы ни было пойло, патрицианки поглощали его с таким же жадным аппетитом, как и их простые сёстры.

Мужчины не участвовали. Тогда я заметил, что, помимо гротескных масок, мужчины носили плотно обёрнутые вокруг нижней части тела ткани, словно скрывая факт своей мужественности, что делало их временно евнухами для этого женского обряда.

Тут вперёд вышла женщина, одна из крестьян, старше Фурии. На плечах у неё была накинута леопардовая шкура, а руки были расписаны или вытатуированы в виде извивающихся змей. В одной руке она держала поводок, другой конец которого обвивался вокруг шеи молодого человека, на котором были лишь цветочные гирлянды. Это был крепкий юноша, красивый и стройный. Его кожа была идеальной, без шрамов и родимых пятен, и мне с тревогой вспомнился тот идеальный бык, которого мы принесли в жертву ранее этим вечером. Если у него и был изъян, то это был его пустой взгляд. Он был либо совершенно фаталистичным, либо полоумным, либо под кайфом.

Двое мужчин подошли и схватили юношу сзади за обе руки. Они подвели его к краю мундуса и заставили опуститься на колени. Фурия что-то протянула женщине в пятнистой шкуре. Это был нож, такой же архаичный, как сам ритуал, почти такой же первобытный, как и сами тела женщин. Он был даже древнее бронзового кинжала, который я использовал на столе как пресс-папье. Рукоятью его был почерневший от времени рог зверя, которого я никогда не видел и который, безусловно, не бродил по итальянскому полуострову со времён аборигенов. Клинок был широким, листовидным, сделанным из кремня, с краями, покрытыми волнистыми гранями, прекрасными и безжалостно острыми.

Я знала, что должна что-то сделать, но меня парализовало чувство тщетности. Это были не женщины, которые с криками убежали бы при виде одинокого мужчины с кинжалом. У мужчин могло быть оружие под рукой. И если бы оглушенный мальчик не собирался бежать, было бы верхом глупости пытаться утащить его. Возможно, будь это маленький ребёнок, я бы добавила к своей ночной глупости попытку спасения. Мне нравится так думать.

Фурия протянула руки ладонями вниз над головой юноши. Она начала медленную, беззвучную песню. Остальные присоединились, кроме мужчин, которые закрыли глаза руками и медленно отступили от света костра в темноту деревьев. Песня закончилась. Юношу теперь держала только старшая жрица, чья левая рука держала его за волосы. Казалось, он был полностью готов принять свою судьбу. Я подумал, не был ли жертвенный бык одурманен. Фурия трижды хлопнула в ладоши и трижды выкрикнула имя, которое я не буду пытаться воспроизвести. Некоторые вещи нельзя записывать.

Кончиком палочки Фурия коснулась шеи юноши. В тот же миг другая жрица вонзила кремневый нож в указанное место. Он вошёл легче, чем я мог себе представить, по самую рукоять рога. Затем она вытащила его, и верующие глубоко вздохнули, когда яркая артериальная кровь хлынула в мундус. Всё произошло в зловещей тишине, ибо не было слышно ни звука плеска камней внутри. Возможно, этот путь действительно вёл в подземный мир. Или, возможно, кто-то поглощал её так же быстро, как она вливалась.

Кровь, казалось, лилась из шеи мальчика невероятно долго, пока его сердце не перестало биться, и он не упал лицом вниз, бледный и уже похожий на тень. Затем несколько женщин бросились вперёд, схватили тело и с силой, казавшейся неестественной, бросили его в пылающий костёр.

Мне было холодно и вспотеть одновременно, и я понимал, что, должно быть, выгляжу таким же бледным, как несчастная жертва. Мне довелось видеть немало смертей, но это было нечто иное. Обыденные бойни на улицах, полях сражений и аренах совершенно лишены того ужаса, который присущ человеческому жертвоприношению. Ярость, страсть, жестокость, даже хладнокровный расчёт – всё это ничтожно в сравнении с убийством, когда к участию призываются боги.

Я был настолько заворожён происходящим передо мной, что не обратил внимания на то, что происходило позади.

Я чуть не потерял сознание, когда что-то схватило меня за лодыжки. На какой-то безумный миг мне показалось, что одно из божеств подземного мира, призванное кровавым жертвоприношением, собирается утащить меня под землю. Затем на меня навалились другие руки, и я извернулся, выхватывая кинжал и нанося удары. Лавровые листья хлестали меня по лицу, когда меня резко подняли, и я услышал глубокий мужской крик, когда мой клинок соприкоснулся. Затем обе мои руки схватили в борцовские захваты, и кинжал вырвали из моей руки.

Меня, как и мальчика, лишь с трудом сопротивлявшегося, вывели на поляну, и женщины, изумлённые и возмущённые, отпрянули от моего оскверняющего присутствия. Затем, визжа, они набросились. Я получил несколько царапин от ногтей, но Фурия отбила их своей палочкой, и они затихли.

«Смотри, что мы нашли, Жрица!» — сказал один из державших меня мужчин с уже знакомым марсианским акцентом.

«Кажется, он хочет, чтобы его принесли в жертву», — сказал другой. «Отправим его в мундус ? » Этот был римлянином, судя по его манере речи, из высшего общества. Фурия хлестнула его по маске палочкой, и он взвизгнул.

«Дурак! Этот уродлив и покрыт шрамами, как гладиатор! Боги были бы смертельно оскорблены, если бы мы предложили им такого!»

Мне показалось, что она была со мной немного грубовата. Ни один художник никогда не просил меня стать моделью для Аполлона, но я не считал себя по-настоящему отталкивающим. Впрочем, насчёт шрамов она была права. Для миролюбивого человека я набрал их немало. Однако спорить я не собирался. Она постучала кончиком палочки по моей щеке.

«Я же говорил тебе не вникать в эти дела, Роман, и двое моих слуг тоже тебя предупреждали. Если бы ты послушал, нам бы не пришлось тебя сейчас убивать».

«Ты же говорила, что я буду жить долго!» — возразила я. «По-моему, это делает тебя плохой прорицательницей!»

Она даже усмехнулась. «Человек всегда может желать собственной гибели, даже если боги к нему благосклонны. Ты сама навлекла это на себя». Её волосы были взъерошены, как кобылье гнездо, а глаза дикие. Она была вся в крови и поту, и от неё отвратительно воняло шкурой содранной козлиной туши, но в этот миг я почувствовал к ней непреодолимое желание, намного превосходящее всё, что я мог испытывать к безупречным дворянкам. Некоторые вещи совершенно не поддаются разумному объяснению.

Она заметила это. Подойдя ко мне, она тихо сказала: «Мы празднуем здесь, чтобы умилостивить наших богов и умиротворить наших усопших. Если бы это был обряд плодородия, я бы, возможно, воспользовалась тобой».

Клодия стояла рядом со мной. «Ты всегда был человеком со странными вкусами, Деций, но ты не вовремя. Во время весенних обрядов такие похотливые козлы, как ты, пользуются спросом».

«Он находится на священной земле, в присутствии богов, патриций», – сказала Фурия. «В такие моменты силы жизни и смерти сильны во всех нас». Она повернулась к мужчинам, державшим меня. «Его кровь не должна пролиться на этой священной земле. Выведите его из рощи и убейте».

«Подождите», — сказала Клодия. «Он известный чудак, но его семья — одна из самых могущественных в Риме. Его смерть не будет легкомысленной».

«Он один из них!» — сказал один из марсиан. «Нам ни за что не следовало допускать этих высокородных римлян к нашим обрядам! Видишь, как они держатся вместе?»

«Не я», — сказал образованный римлянин, державший меня за руку. Я был уверен, что знаю этот голос. Он поднял мой кинжал. «Я с радостью перережу ему горло, Жрица».

Она на мгновение замолчала, размышляя. «Римлянин, я видела для тебя долгую жизнь, и я не буду противиться воле богов». Затем она обратилась к мужчинам: «Выведите его из рощи и выколите ему глаза. Он никогда не сможет никого привести сюда». Она повернулась к Клодии. «Это тебя удовлетворит, патриций?»

Клодия пожала плечами. «Полагаю, что да. Он смутьян, и никто не поверит его бреду, если он явится ослеплённым». А потом, обращаясь ко мне: «Деций, ты словно существо из Эзопа. Ты – живое воплощение человеческой глупости». Мне показалось, что её глаза пытаются сказать мне что-то другое, но тон её был таким же безразличным, как всегда. Почему-то её залитая кровью нагота не показалась мне столь же интригующей, как у Фурии. Впрочем, я уже видела Клодию голой. К тому же, мне самому чуть не выкололи глаза собственным кинжалом.

«Уведите его», — приказала Фурия. Пока меня тащили, мы прошли совсем рядом с Фаустой.

«Подожди, пока Майло об этом не услышит!» — прошипел я ей. Она громко рассмеялась. Типичная корнелианка.

Когда мы оказались среди деревьев, римлянин помахал лезвием кинжала перед моим лицом.

«Ты вечно суёшь свой длинный метелланский нос куда не следует, — сказал он. — Пожалуй, я его тебе отрежу, после того как выколю тебе глаза». Этот человек был совершенно не в духе Сатурналий. Он держал мою правую руку свободной рукой, а другую держал один из марсов. Я не мог сказать, сколько ещё их было позади меня, но я слышал как минимум одного. Мне хотелось сказать что-нибудь язвительное и саркастическое, но я изо всех сил старался казаться ошеломлённым и обречённым.

«Этого достаточно», — сказал римлянин, когда мы вышли из-за деревьев.

«Не знаю», — сказал марсианин. «Думаю, нам следует отвезти его на дорогу. Это слишком близко к мундусу » .

«Ну, очень хорошо». Римлянин с нетерпением ждал моей крови. Мы вышли на вспаханную землю. Это меня вполне устраивало, поскольку новые борозды делали путь ненадежным. Мне нужно было сделать ход, прежде чем мы доберемся до дороги.

Марсианин, державший меня за левую руку, слегка споткнулся о выступ вспаханной земли, и я притворился, что падаю. Римлянин выругался и напрягся, и в этот момент я налетел на него плечом и вырвал правую руку.

«Это тебя не спасет!» — сказал он, подходя ко мне с низко занесенным кинжалом.

Большинство мужчин, отобрав у меня оружие, воображают, что я безоружен. Вот почему я обычно держу что-то про запас. Моя рука скользнула под тунику и выскользнула оттуда, сжимая цест . Я замахнулся на римлянина, пытаясь разбить ему челюсть, но шипастая бронзовая планка скользнула по его скуле. Удар сбил его с ног, и я резко развернулся влево. Марсианин по глупости попытался схватить меня за руку покрепче, вместо того чтобы отпустить, отскочил и потянулся за своим ножом. Шипы моего цеста вонзились в тонкую кость его виска, и он рухнул, мертвый, как бык под молотом помощника фламина .

Я вырвался и увидел, как мой кинжал блестит в безжизненной руке лежащего на спине римлянина. Я нырнул за ним, поймал его на перекате и вынырнул, повернувшись спиной к роще. Я собирался перерезать римлянину горло, но на меня набросились ещё трое в масках. Мне удалось полоснуть одного по руке, затем я развернулся и побежал.