Персидский маг создал букет белых цветов из-под платья Джулии, и когда она, вскрикнув от восторга, попыталась взять их в руки, цветы превратились в белого голубя и улетели. Нам предсказала судьбу добродушная старушка-крестьянка, которая, глядя в наши ладони слезящимися глазами, предсказала нам долгие годы счастливого брака, многодетность, достаток и известность. Она предсказывала то же самое всем, кто к ней приходил. У палаток других, более профессиональных прорицательниц, выстраивались длинные очереди – люди ждали своего предсказания на следующий год. Я искал палатку Фурии, но не нашёл её.

Повсюду люди бросали кости на складных столах, у подножий памятников или просто на тротуаре. В Сатурналии азартные игры были разрешены. В остальное время года открыто делать ставки можно было только в цирке. К концу вечера факелы начали догорать, дымить и мерцать. Тогда за столами оставались только самые заядлые игроки, бросая кости и бабки при свете сатурналийских свечей.

Ближе к полуночи люди начали расходиться по домам, чтобы отдохнуть перед ещё большим весельем следующего дня. Я отвёл Юлию к дверям большого дома Цезаря на Форуме, особняка верховного понтифика, примыкавшего к Дворцу весталок. Там нас встретила грозная Аврелия, которая, по обычаю, на этот раз воздержалась от брани. Мы договорились встретиться на следующий день, но не осмелились обменяться даже поцелуем в присутствии её бабушки. Она вполне могла натравить на меня своих рабынь с кнутами и палками.

Возвращаясь домой, я не чувствовал ни малейшей усталости, несмотря на выпитое вино и обильно набитую еду. Проходя по быстро пустеющему Форуму, густому от дыма догоревших жаровен, я был поражён его зловещим видом в такое время. Несколько игроков, склонившихся над свечами, были подобны духам преисподней, терзающим несчастного смертного, избранного богами для особой кары. Очертания величественных зданий были мягкими и приглушёнными, больше напоминая нечто, созданное по воле Юпитера, чем творение рук человеческих. Таким был Форум, каким мы видим его во сне.

Далеко на склоне Капитолия, чуть ниже храма Юпитера Наилучшего и Величайшего, я разглядел мрачный, зловещий утёс Тарпейской скалы, куда сбрасывают предателей и убийц. Безумное веселье раннего вечера сменилось зловещим мраком.

Именно с такими мыслями я пробирался по узким, извилистым улочкам к своему дому, принимая приветствия и пожелания пьяниц, перешагивая через лежавшие тела тех, кто слишком жадно напился и не добрался до своих дверей. Мрачные мысли и демоны неизбежно направлялись к ведьмам. Что они делали той ночью на Ватиканском поле?

В доме мне пришлось войти самому, так как мои рабы не собирались открывать дверь. Я пошёл в спальню и наконец сбросил с себя тогу, от которой весь вечер вспотела рука. Я начал раздеваться перед сном, но остановился, сел на край кровати и задумался. Сон был совершенно сонным. Если я и лягу, то только для того, чтобы смотреть в потолок до восхода солнца.

Ничего не поделаешь. Я провёл в Риме три дня, соблюдая осторожность, пытаясь скрыться, пытаясь ограничить своё расследование разговорами с людьми. Это было просто неестественно. Я никак не мог отвлечься от этих стриг и их завораживающих обрядов за стенами. Хватит о безопасности и осторожности. Пришло время сделать что-то глупое, опасное и саморазрушительное.

Я встал, снял сандалии и надел охотничьи сапоги, туго зашнуровывавшиеся выше щиколотки. Я сменил сенаторскую тунику на тёмно-синюю и накинул тёмный плащ с капюшоном, закрывавший меня до колен. Я не был шлемом-невидимкой, но, возможно, сойдет. Я заменил кинжал и цест и подумал о том, чтобы пристегнуть меч к поясу. Нет, это было бы перебором. Дни партизанской войны в Испании научили меня, что для разведчика быстрые ноги – более надёжная защита, чем любое оружие.

Через несколько минут я вернулся на улицу и поспешил к реке, насколько позволял неясный свет. Быстрее всего от моего дома можно было пересечь реку, обойдя северную часть скотного рынка и перейдя её по Эмилиеву мосту. Этот путь в город редко перекрывался на ночь, потому что всю ночь крестьяне из сельской местности привозили свои повозки на утренние рынки. Ворота моста закрывались только в случае крайней необходимости. Согласно легенде, для защиты моста достаточно одного римского героя.

Переправившись через реку, я оказался на Виа Аврелиа, в местности, которая была частью древней Тушии. Скрип фермерских телег меня беспокоил, поэтому я свернул на боковую дорогу к северу, чтобы уйти от них. Вскоре я слышал лишь изредка доносившееся уханье совы, поскольку погода была слишком прохладной для звуков насекомых.

Поле Ватикана очень обширно, и я начал чувствовать себя довольно глупо, поддавшись своему порыву. Как я найду несколько празднующих ведьм на этих просторах сельскохозяйственных угодий? Тем не менее, было мирно и довольно приятно идти по такой цивилизованной римской дороге, мощёной, хотя это была всего лишь фермерская тропинка, под мягким светом луны. В воздухе приятно пахло свежевскопанной землёй, ибо настало время озимого сева. Время от времени я видел устанавливаемые гермы, большинство из которых были старинного образца: квадратный столб, увенчанный бюстом благожелательного бородатого мужчины, и на полпути вниз – эрегированный фаллос, дарующий плодородие и отгоняющий злых духов. У дороги располагались красивые семейные гробницы, поскольку покойников нельзя было хоронить в пределах старых городских стен.

Это был облик природы, который мы, римляне, любим, природа, укрощённая и обращенная к человеческим целям производства или религии. Мы всегда предпочитали возделанные поля пустошам, ровные пахотные земли холмам и горам, сады лесам. Дикая природа нас не прельщает. Поэты-пасторали воспевают природу, но их мечтательные идиллии на самом деле о её безмятежности, с нимфами и пастухами, резвящимися среди пушистых ягнят, миртовых рощ и величественных тополей. Только галлы и германцы любят настоящее.

Я решил отказаться от своей миссии и просто насладиться прекрасной, благоухающей ночью, так близко к городу, но так далеко от его толпы и суеты. Но тут мой позвоночник похолодел, когда я услышал неземной крик совы, и вспомнил, что слова «ведьма» и «сова» – одно и то же: «стрига».

Пусть этруски занимаются потрошением животных. Мы, римляне, знаем, что самые сильные предзнаменования исходят от молний, грома и птиц. Я не суеверен, но мой скептицизм угасает ночью и возвращается с рассветом.

Звук доносился слева, и я шёл, пока не нашёл тропинку, ведущую в том направлении. Она не была мощёной, а представляла собой хорошо утоптанную грунтовую дорогу, настолько старую, что большая её часть ушла на два-три фута под поверхность окружающих полей. Много-много поколений должно было пройти, чтобы босые или обутые в сандалии ноги протоптали такую глубокую тропинку, ведь тропинка была слишком узкой для сельскохозяйственных повозок. Должно быть, она существовала здесь задолго до Ромула, возможно, даже до этрусков, когда Италию населяли только аборигены.

Дорога вела меня через вспаханное поле, прочь от дороги, прочь от гробниц и герм. Земля становилась всё более неровной, там, где их вскопали плуги, лежали груды камней, только некоторые из них, казалось, были сложены более равномерно, чем другие, и кое-где я видел одиночные, похожие на кинжалы, стоящие камни, такие же, как на некоторых островах и в более отдалённых частях Империи, где древние народы поклонялись богам, чьи имена нам неизвестны. Я не думал, что такие можно найти так близко к Городу. Но потом я подумал, что, возможно, лунный свет и моё воображение обманывают меня. Может быть, это были просто большие камни, слишком большие для того, чтобы пахари могли их увезти, и они стояли торчком, чтобы занимать меньше места.

Я подошёл к невысокому холму, увенчанному густой рощей. На пределе своих возможностей я, кажется, уловил какие-то странные, ритмичные звуки, стук маленьких барабанов и, возможно, пение человеческих голосов. Я подумал, что сейчас самое время вернуться в Город. Вместо этого, решив пойти по глупому и опасному пути, я глубоко вздохнул и отошёл от заболоченной тропы. Я направился к лесистому холму.

Свежевспаханная земля была мягкой под моими сапогами, и вскоре я заметил кое-что ещё: помимо обычных борозд, там было множество других углублений. Я присел, чтобы разглядеть, что это могло быть, и в лунном свете стало видно, что цепочки следов, помимо моих, вели от тропинки к небольшому холму. Я выпрямился, проверил, не застрял ли кинжал в ножнах, а цест под рукой, и двинулся дальше.

У подножия холма звуки были гораздо более отчётливыми. Стук барабанов теперь смешивался с визгом флейт, а ритмичные песнопения прерывались громкими, казалось бы, спонтанными криками. Если это и складывалось в слова, то на языке, которого я не знал. Ритм музыки был чем-то первобытным и волнующим, трогавшим меня на уровне ниже моего уровня римской культуры, как трогал меня вид стоящих камней.

У опушки деревьев я видел слабое красноватое свечение из рощи. Это были не культивируемые фруктовые деревья; яблони и оливки не росли в этом священном месте. В основном это были древние, корявые дубы с грубой корой, их стволы служили домом для сов, а корни – жилищем змей. Под моими сапогами сухие, зубчатые листья деревьев тихонько хрустели, словно пергамент или рассыпающиеся останки египетских мумий.

С ветвей деревьев я видел свисающие странные предметы из перьев, лент и других материалов, о которых я мог только догадываться. Духовые арфы играли тихую музыку, едва слышную за шумом из центра рощи.

Осторожно переступая ногами и едва дыша, я шёл среди деревьев, напрягая зрение в темноте в поисках скрытых часовых. Испанцы всегда ленились выставлять часовых, но итальянские ведьмы, возможно, были осторожнее. Я вспомнил слова Ургула: на священной земле ведьм есть мундус . Эти проходы в подземный мир редки и глубоко почитаемы, ибо именно через них мы общаемся с мёртвыми и богами внизу. Один из них был в Риме, а другие – по всему итальянскому полуострову. Я никогда о таком не слышал.

Я начал видеть тени, словно человеческие фигуры, проплывающие между мной и источником света. Теперь я двигался ещё осторожнее, переступая от дерева к дереву, стараясь подобраться поближе, оставаясь при этом невидимым. Я видел, что приближаюсь к поляне, полной людей, которые кружились, танцевали, хлопали в ладоши и пели под ритмы волынки и барабана. Деревья начали редеть, но я заметил густую лавровую рощу на самом краю поляны между двумя дубами и направился к ней.

Я был на пределе, передвигаясь от дерева к дереву, хотя обезумевшие гуляки, казалось, не обращали ни малейшего внимания ни на что за пределами поляны. Мне не удавалось разглядеть их как следует, если не считать редких проблесков блестящей плоти, но голоса, которые я слышал, по большей части принадлежали женщинам.

У кустов лавра я присел на корточки. Я был всего в нескольких футах от поляны, но ветви и листва кустарника были такими густыми, что я почти ничего не видел. Я лёг на живот и пополз вперёд. Моё оружие больно впивалось мне в живот, но это было меньшей из моих забот. Эти люди держали свои обряды в глубокой тайне именно потому, что не хотели, чтобы их видели непосвящённые. Они были склонны наказать любого, кто за ними подглядывал. Мне вспомнились истории о менадах, этих диких последовательницах Диониса, которые имели обыкновение разрывать на части и пожирать любого мужчину, которому не посчастливилось наткнуться на их лесные обряды. И эти участницы, кем бы они ни были, казалось, пребывали в состоянии менадического безумия.

Когда перед моими глазами осталась только последняя низко висящая ветка, я очень осторожно отодвинул ее рукой и впервые ясно увидел пиршество на поляне.

В центре горел огромный костер, от которого пламя и искры взмывали высоко в чёрную ночь. Помимо пылающих поленьев и хвороста в самом сердце, я видел очертания, как я надеялся, жертвенных животных, а в воздухе витал тяжёлый запах горелого мяса. Но огонь и его жертвы не привлекали моего внимания. Меня привлекли женщины.

Единственными мужчинами, которых я видел, были те, кто играл на музыкальных инструментах, и эти, в отличие от женщин, носили маски, полностью скрывавшие их лица. Все остальные были женщинами, возможно, около сотни, и все танцевали с безумной энергией. Ни на ком из них не было нормальной одежды, хотя многие были скудно облачены в звериные шкуры, и все были увешаны обильными венками из виноградной лозы. Детей не было, самые младшие из них были, по крайней мере, зрелыми. Было несколько пожилых старух, но большинство из них были женщинами детородного возраста. Но самым большим потрясением, однако, было то, что не все были крестьянками.

Когда передо мной мелькнула первая патрицианка, я усомнился в своих чувствах. Затем я начал различать других. Некоторые, возможно, принадлежали к знатным плебейским родам, но некоторых я узнал, и все они принадлежали к древним патрицианским родам. Первой перед моим взором промелькнула Фауста Корнелия, дочь Суллы и невеста моего друга Милона. Затем я увидел Фульвию, которая, казалось, чувствовала себя в своей стихии. И, как я мог догадаться, Клодия была рядом, умудряясь выглядеть хладнокровной и вялой даже посреди такого празднества.

Контраст между патрицианками и крестьянками был гораздо сильнее, чем я мог себе представить. Снятие с них одежды не только не сгладило контраст, но и сделало его ещё более ярким. Крестьянки распустили волосы, и они развевались во время танца. Даже самые бледные из них были смуглее знатных дам, их руки и лица ещё больше загорели на солнце. Волосы слегка покрывали их руки и ноги, а под мышками и между ног росли густыми прядями.

Замысловатые прически патрициек не сходили с места даже при самых безумных их движениях. Их кожа, всю жизнь защищённая от солнца, была белее жемчуга, и они пользовались дорогой косметикой. Они были стройными по сравнению с широкими бёдрами большинства крестьянок. Но самое поразительное было то, что, за исключением волос на голове, патрицианки были лишены всех волос с помощью пинцета, воска и пемзы. Рядом с яркой животной сущностью сельских ведьм эти римские Цирцеи выглядели словно отполированные статуи из паросского мрамора.