На самых почётных местах, у алтаря перед входом, расположились весталки, включая мою тётю Цецилию, фламины ( в тот год у нас не было Flamen Dialis ), понтифики и все действующие магистраты. Среди эдилов я увидел Кальпурния Бестию и попытался выяснить, кто из его коллег был Мурена, но безуспешно. Среди трибунов я увидел Метелла Сципиона, а среди избранных трибунов – Клодия. Консул Бибул наконец-то вышел из дома для этого ритуала, требующего от всех должностных лиц обладания империем. Он выглядел как человек, объевшийся зелёных персиков.

Глядя вниз и влево, я увидел патрицианские семьи, стоявшие в первых рядах у подножия лестницы. С моей точки зрения было поразительно ясно, насколько редки эти ряды. Патриции, некогда обладавшие огромной властью в государстве, стали настолько малочисленны, что принадлежность к одной из них не давала никаких особых преимуществ, кроме престижа. К тому времени осталось около четырнадцати патрицианских семей, и некоторые из них, например, Юлии, были ничтожно малы. Возможно, самыми многочисленными были Корнелианы, но и их число значительно сократилось.

Среди них я увидел Клодию, Фаусту и Фульвию, стоявших группой. Как только я заметил Юлиев, Юлию найти было легко. Она поймала мой взгляд и широко улыбнулась. Я улыбнулся в ответ. Впрочем, все улыбались. На Сатурналиях мы все немного глуповаты.

За патрициями стояло сословие всадников , гораздо более многочисленное и в совокупности самое важное из всех сословий, поскольку именно имущественный ценз, а не рождение, давал всаднику его статус.

Это строгое разделение по рангам было символичным, поскольку в конце церемонии все сословия свободно смешались в память о Золотом веке Сатурна, отмечаемом этим ежегодным обрядом. В отличие от всех других жертвоприношений, ни один из присутствующих не носил головного убора, будь то мужчина или женщина, раб или свободный, ибо вся эта торжественность была изгнана из самого счастливого ритуала года.

Когда все собрались, авгуры вышли вперёд и встали у алтаря, наблюдая за небом в ожидании знамений. Среди них был Помпей, одетый, как и остальные, в полосатую мантию, держа в правой руке посох с горбинкой на конце. Следующие несколько минут народ едва дышал. Вечер был погожим, без грома; не появлялись дурные птицы. Они возвестили, что боги благоволят к продолжению церемонии.

Цезарь торжественно вошел, выйдя из храма через его огромные ворота. Не было никаких церемониальных причин для появления консула таким образом, но ведь это был Цезарь. Здесь он был вдвойне важен: как консул и как верховный понтифик, верховный арбитр во всех вопросах, касающихся государственной религии. Он остановился у алтаря и сделал полуоборот, грациозно жестикулируя, словно великий актер, которым он и был.

Сквозь дверной проём мы едва видели огромное, древнее, почерневшее от времени изображение бога с садовым ножом в руке. Жрец и его служители торжественно сняли шерстяные повязки, обматывающие ноги и нижнюю часть тела бога. В далёком прошлом мы захватили Сатурна из соседнего города, и его ноги были связаны, чтобы он не мог покинуть римскую территорию. Только в свой праздник его освободили. Люди дружно вздохнули, когда спали последние повязки.

Цезарь наблюдал за горизонтом и закатом солнца, словно лично нес за это ответственность. Поскольку портик храма был обращен на северо-восток, это было нелегко. Когда последний отблеск света исчез с позолоченного фронтона курии Гостилии, древнего здания заседаний Сената, он снова взмахнул рукой, и жертва была принесена.

Поскольку Сатурн – прежде всего бог подземного мира, его обряды совершаются вечером. По той же причине в жертву ему приносили чёрного быка, а не белого. Зверь, которого вели по ступеням служители, был величественным животным, тёмным, как ночное небо, с позолоченными рогами, увешанным гирляндами. Толпа с тревогой наблюдала за ним, ибо если животное упиралось или издавало громкие звуки, это считалось дурным предзнаменованием.

Но бык добрался до алтаря с полным спокойствием и терпеливо стоял, ожидая продолжения церемонии. Жрец и его служители вышли вперед, чтобы встать рядом с быком со своими различными символами служения, и сердце ритуала началось. Один из служителей поднял табличку с написанной молитвой, и жрец начал петь ее громким голосом. Как и все подобные древние молитвы, язык ее настолько архаичен, что никто не знает ее истинного смысла, но ее нужно произносить точно, отсюда и табличка. Позади него флейтист играл во всю силу, чтобы жрец не отвлекся на неподобающий звук вроде чихания или кашля. Заставить все население Рима стоять неподвижно во время долгой молитвы, не чихая и не кашляя, само по себе чудо.

Мы все стояли, слегка раскинув руки на уровне пояса, ладонями вниз, как и положено при обращении к божеству подземного мира. Молитва закончилась, служитель взмахнул своим огромным молотом, и бык беззвучно рухнул на колени, уже мёртвый, когда жрец перерезал ему горло. Другие служители собирали хлынувшую кровь в золотые чаши, несли её к каналу перед алтарём и выливали туда, чтобы она стекала через отверстие, ведущее в землю под храмом. Кровь небесного бога выливают на алтарь.

И вот гаруспики в своих этрусских одеждах вышли вперёд, распевая свои этрусские песнопения. Они вспороли быку брюхо, и внутренности вывалились наружу. Они осмотрели кишки и лёгкие, затем некоторое время совещались о печени, поворачивая её так и эдак, осматривая её щели, выискивая уплотнения, пороки развития, изменения цвета или другие странности, которые можно было бы истолковать, ибо каждая часть печени имеет особое значение для воли богов в определённых вопросах. Они что-то сказали жрецу, и он обратился к главе Гильдии глашатаев, стоявшему рядом с ним.

Торжественно и с большим достоинством главный герольд прошёл к входу в портик и остановился на верхней ступеньке. Он глубоко вздохнул. У этого человека, пожалуй, был самый громкий голос в мире.

« IO SATURNALIA!» — проревел он, и его, вероятно, услышали в Цизальпинской Галлии.

Толпа взорвалась, и праздник начался. Со всех сторон раздавались крики: «Ио, Сатурналия!». Каждый гражданин, от консула до вольноотпущенника, снял тогу – одежду, отличающую гражданина от раба и чужеземца. На протяжении всего праздника мы все были равны. По крайней мере, мы делали вид, что равны.

Сложив тогу и засунув её под мышку, я спустился по ступеням туда, где патриции быстро смешивались с толпой. Среди моря качающихся голов было трудно найти хотя бы одну маленькую женщину. Но я был выше большинства, и меня было не так уж сложно найти.

«Ио Сатурналия, Деций!» – воскликнула Юлия, врезаясь в меня, словно галера в другую, обнимая меня и одаривая звучным поцелуем. Времена года позволяли такую нескромность, немыслимую в другое время. К тому же, мы ещё не были женаты.

«Ио Сатурналия, Юлия!» — сказала я, когда снова смогла дышать. «Давай найдём какое-нибудь место, где шум не так оглушителен, и сможем поговорить».

Проталкиваясь сквозь толпу, я заметил Гермеса. Не раздумывая, я протянул ему тогу.

«Отнесите это мне домой!» — крикнул я.

«Возьми его сам, Деций», — сказал он, отворачиваясь. «Ио Сатурналия!»

Джулия смеялась до слёз, пока, обнявшись за талию, мы шатались, пока не нашли винный киоск перед базиликой Семпрония, купили две грубые глиняные чаши, полные ещё более грубого вина, и сели на постамент статуи Фабия Кунктатора на углу ступеней базилики. Старик получил своё странное прозвище «Замедлитель» за осторожность, с которой он шёл к Ганнибалу в бою. Редкий случай, когда римский полководец удостаивался звания за проявление здравого смысла.

Сумерки в это время года длятся недолго. Когда небо потемнело, зажгли факелы, жаровни запылали сосновыми сучками, и от них зажгли традиционные восковые свечи. Существует старая легенда о том, что в древности бог потребовал головы для жертвоприношения. Потом кто-то догадался, что старое слово «головы», с немного другим акцентом, означало «свет», и с тех пор мы дарим друг другу свечи.

«Это одно из моих любимых зрелищ с самого детства», — сказала Джулия, наблюдая, как мерцающие и яркие огни освещают Форум и весь город. «Так я представляла себе Олимп и города из древнегреческих мифов. Как жаль, что это всего на один день и две ночи».

«Но вся суть праздников в том, что они не похожи на другие дни в году», — заметил я.

«Полагаю, что да», – сказала она, сделав большой глоток. У меня было отчётливое ощущение, что, как и все остальные, она начала гораздо раньше. «Ладно, Деций, почему ты здесь? Я уже слышал сплетни о том, что вы с Клодием заключили перемирие, а это всё равно что услышать, что кто-то нашёл потерянную книгу «Илиады » , где Патрокл застаёт Гектора и Ахилла в постели. Расскажи мне, зачем ты здесь, и позволь мне помочь тебе».

Я рассказал ей. Я знал, что скрывать от неё что-то бесполезно, хотя и не представлял, как она может помочь в этом случае. Что-то удержало меня от того, чтобы полностью рассказать о том, что случилось в кабинке стрыги . Этот случай до сих пор меня расстроил. Мне пришлось вернуться за добавкой, прежде чем я смог выписать весь счёт.

«Вы многое сделали, учитывая, что вы провели в городе меньше трех полных дней».

«Я горжусь своим трудолюбием», — сказал я.

«Клодия! Мне бы хотелось, чтобы ты держалась подальше от этой женщины. Она вполне способна отравить, и я была уверена, что она это сделала. Ты правда думаешь, что она может быть невиновна?»

«Только потому, что у многих других, похоже, были такие же, если не более веские причины избавиться от него. Теперь я уверен, что он был отравлен, иначе зачем убивать травницу? Должно быть, чтобы скрыть того, кто купил у неё яд. Но почему эти марси мне угрожают? Думаю, они должны требовать, чтобы убийца предстал перед судом».

Джулия нахмурила лоб в глубокой задумчивости. Бывали времена, когда она видела закономерности лучше меня, вероятно, потому, что ей не приходилось сталкиваться со всем этим насилием, которое постоянно держало меня в напряжении. Она всегда утверждала, что это потому, что она гораздо меньше пьёт.

«Есть один общий фактор, который постоянно всплывает во всем этом, если вы можете игнорировать ведьм достаточно долго».

«Их довольно сложно игнорировать», — сказал я. «Какой фактор?»

Галлия. Мурена и его брат командовали там не так давно. Целер должен был получить Трансальпийскую Галлию в качестве своей проконсульской провинции, но Флавий отобрал её, и Целер умер, прежде чем смог добиться возвращения её через суды и сенат. Всё своё консульство он провёл в борьбе с Помпеем, а Помпей хотел получить это галльское командование.

«Вместо этого, — сказал я, перебирая в уме возможные варианты, — твой дядя Гай Юлий получил всю Галлию на пять лет».

«Мой дядя не имел никакого отношения к убийству Целера!» — настаивала она. Она всё ещё не замечала Цезаря, хотя к тому времени его амбиции были очевидны всем.

«Галлия. Не знаю, Юлия. Мы так долго оккупировали, колонизировали и сражались там, что едва ли кто-то из влиятельных людей не имел с ней хоть какого-то отношения. Я сам не раз бывал там по военным или дипломатическим делам».

«Но так много из них связаны с убийствами, да ещё и совсем недавно! Сейчас Галлия — самая ценная добыча. Удивляюсь, что они ещё не попытались отравить моего дядю. Ты же знаешь, Помпей хочет заполучить Галлию».

«Цезарь слишком умен для этого», – сказал я с ясностью видения, которую иногда дарует мне вино. «Он наконец-то добился для ветеранов Помпея их поселения. С его недовольными солдатами за спиной Помпей был силой, с которой приходилось считаться. Даже если намечается хорошая война, теперь им будет трудно отобрать у них их богатые кампанские фермы». Теперь, когда я об этом подумал, это был ловкий манёвр – Цезарь защитил себя от предательства Помпея.

«Кроме того, — продолжал я, — Лизас сказал мне, что это может обернуться битвой с германцами, а не только с галлами. Сражаясь с германцами, добычи почти не достанешь».

«Немцы?» — резко спросила она. «Что это?»

Поэтому мне пришлось подробно изложить суть моего разговора с Лизой. Она внимательно следила за моим рассказом, схватывая политические и военные тонкости, как Цезарь.

«Как вы думаете, можно ли доверять этому коварному египтянину?»

«Не понимаю, какую выгоду он мог бы извлечь, выдумав это», — сказал я ей. «Для твоего дяди это может обернуться катастрофой. Это будет не та война, на которую он рассчитывал».

«Не глупи. Он способен на всё, даже на большие армии ещё более могущественных варваров. Когда он вернётся из Галлии, он отпразднует самый грандиозный триумф, который когда-либо видел Рим».

Я не думал, что у него есть хоть какой-то шанс, и это показывает, как много я об этом знал.

«Деций, на праздник я могу свободно передвигаться по городу без бабушкиного надзора». Бабушкой Юлии была грозная Аврелия, мать Гая и Луция Юлиев Цезарей. Она не гнушалась требовать моей публичной порки и казни за непристойное поведение с её внучкой, и делала это не раз в прошлом.

«Даже если так, я не понимаю, что вы можете…?»

«Что же в этом случае остаётся делать, кроме как собирать слухи, сплетни и злонамеренные намёки? Я умею это делать не хуже тебя!»

«Ну да, но…»

«Тогда всё решено». Так оно и было.

К этому времени нам потребовалась еще одна порция кофе, и когда я передал Джулии ее чашку, она заметила повязку на моей руке.

«Что случилось с твоей рукой?» Она поставила чашку и взяла мою раненую лапу в свои нежные, аристократические пальцы, как будто могла исцелить ее одним прикосновением.

«По пути сюда на нас напали пираты, — сказал я ей. — Я получил эту рану, когда оттеснил их к кораблю и убил их капитана».

Она отпустила мою руку. «Ты, наверное, порезался, когда бреешься».

Остаток вечера мы бродили между прилавками, восхищаясь многочисленными шарлатанами, демонстрирующими свои разнообразные трюки, и в целом прониклись атмосферой праздника. Мы видели дрессированных животных, мальчиков, танцующих на туго натянутых канатах, труппы прекрасных юношей и девушек, исполнявших древние танцы греческих островов, нубийских огнедышащих, египетских фокусников и других, которых невозможно перечислить.