Он приехал к тому времени, как я добралась до Селера. Моему мужу было очень трудно дышать, его лицо синело, как будто он задыхался, но это было не так. Он пощупал живот Селера и сказал что-то о параличе диафрагмы, пытаясь казаться очень мудрым, но я видела, что он понятия не имеет, что делать.

Аристон. Ещё один человек, которого нужно было увидеть. Прежде чем всё это закончится, мне нужно было поговорить со всеми, кто был в Риме в тот день. Возможно, придётся объехать провинции, чтобы найти тех, кто уехал. Всё становилось всё сложнее, и так всё и так было сложно.

«Когда умерла Селер?» — спросил я ее.

«Как раз перед наступлением темноты. Его дыхание становилось всё более и более затрудненным, пока он полностью не перестал дышать сразу после заката».

Вот вам и впечатляющие симптомы. «Если бы он был немного старше, — сказал я, — или не был в лучшем состоянии здоровья, подозрений об отравлении было бы меньше».

«Конечно, были бы!» – сказала она, впервые обнаружив, в каком напряжении она находится. «Потому что я его жена! Когда умирает видный человек, и причина не в возрасте, насилии или какой-то известной болезни, всегда подозревают отравление или колдовство. Как ни странно, его жена была скандальной женщиной. Все знают, как он и Клодий ненавидели друг друга, и что я всегда поддерживала брата. Значит, я – отравительница».

«Я не буду лицемерить и притворяться, что считаю тебя неспособным на такое преступление, — сказал я. — И не думаю, что ты не сделал бы этого без колебаний, если бы считал, что у тебя есть достаточные основания. Просто кандидатов так много, что ты даже не в начале списка. У Клодия, Флавия и Помпея было много мотивов, и это лишь трое самых заметных».

«Да, но они же мужчины!» – сказала Клодия. «Все думают, что они убили бы его открыто и достойно, мечами, кинжалами или дубинками. Яд – оружие женщин и презренных иностранцев». Она начинала горячиться. «А я – скандальная женщина! Я говорю то, что думаю, публично, независимо от того, кто меня слушает. Я общаюсь с поэтами, возничими и актёрами. Я предаюсь религиозным обрядам, не одобряемым государством. Я сама выбираю себе рабов, прямо на рынке, и ношу запрещённые цензурой одежды. Конечно же, я отравила своего мужа!»

«Ты забыл упомянуть об инцесте с братом», — заметил я.

«Это всего лишь один из слухов. Я говорила о том, чем занимаюсь на самом деле. По правде говоря, в Риме не так уж много нужно, чтобы стать скандальной женщиной; а если ты совершила хоть один проступок, значит, ты способна на всё».

Я покачала головой. «Клодия, то, что ты говоришь, вполне справедливо в отношении Семпронии, Фульвии-старшей и некоторых других. Они просто нетрадиционны, любят дурную компанию и открыто об этом заявляют. Я знаю по собственному опыту, что ты способна на убийство».

Она несколько секунд смотрела на меня, а затем опустила глаза. «У меня не было причин травить Селера. Он был неплохим мужем, если судить по таким вещам. Он не делал вид, что наш брак — это нечто большее, чем политическая договорённость, и позволял мне делать всё, что я захочу. После третьего года, убедившись, что я не рожу ему детей, он больше не возражал против встреч с любыми мужчинами, с которыми я хотела встречаться».

«Он был образцом толерантности».

«Мы бы в любом случае вскоре мирно развелись. Он искал подходящую женщину. Я бы не стал убивать его ради его имущества. Он ничего мне не оставил, да я и не ожидал. У меня не было причин убивать его, Деций».

«По крайней мере, теперь ты не притворяешься, что тебе все равно, верю я тебе или нет».

«Дело не в том, что я ценю твоё доброе мнение. Знаешь ли ты, какое наказание за венифициум? »

«Нет, но я уверен, что это что-то ужасное».

«Deportatio in insula», – сказала она, и лицо её помрачнело. «Отравителя везут на остров и оставляют там без возможности сбежать. Выбранный остров всегда чрезвычайно мал, без населения, без культурных растений и с небольшим количеством пресной воды. Я навела справки. Большинство из них живут всего несколько дней. Рассказывают об одной злодейке, которая продержалась несколько лет, слизывая росу со скал по утрам, голыми пальцами подбирая моллюсков и съедая их сырыми. Её долго видели с проплывающих кораблей, когда она воет и неистовствует, стоя на воде. Ближе к концу она представляла собой довольно жуткое зрелище, когда её змеевидные белые волосы почти полностью покрывали её». Она замолчала на несколько мгновений, потягивая Massic.

«Конечно, — добавила она, — это была всего лишь какая-то крестьянка, продающая травы. Я бы не стала дожидаться, пока меня увезут. В конце концов, я патриция».

Я встала. «Посмотрю, что можно сделать, Клодия. Если кто-то отравил Целера, я выясню, кто это был. Если окажется, что это была ты, я доложу об этом претору».

Она выдавила из себя едва заметную, натянутую улыбку. «Ага, вижу, я снова поймала тебя в ловушку своими женскими уловками».

Я пожал плечами. «Я не полный дурак, Клодия. В детстве, как и большинство детей, я обжёгся о раскалённую печь. Это научило меня быть осторожнее с горячими печами. Но в детстве я всё равно обжёгся по неосторожности. Теперь я осторожен даже с холодной печкой».

Она встала, смеясь. Затем взяла меня за руку и вывела из комнаты. «Деций, ты не так искусен в уничтожении врагов, как подобает герою. Но ты можешь пережить их всех».

Гермес встретил меня у двери, и нас вывел пожилой привратник . Видимо, прекрасный юноша был просто для вида. У этого был простой бронзовый ошейник, и он даже не был прикован к дверному косяку. Как обычно, я отказался от фонарика, и мы постояли снаружи несколько минут, давая глазам привыкнуть к темноте. В каком-то смысле слова Клодии оказались пророческими. Я пережил всех своих врагов, кроме одного. Проблема в том, что я пережил и всех своих друзей, кроме одного.

«Ты чему-нибудь научился?» — спросил я Гермеса, когда мы возвращались к Субуре.

«В этом месте почти не осталось ни одного раба, который был там, когда умер Целер. Клодии не нравились его рабы, потому что они были недостаточно красивы, и она отправила их в его загородные поместья. Большую часть она купила после его смерти. Некоторые из её личных рабов были там в то время, но создавалось впечатление, что они жили в разных домах, и их слуги почти не общались».

«Ну, нельзя же ожидать, что рабы будут охотно говорить об убийстве в доме».

«Можно ли их винить?» — спросил Гермес. «Думаю, они рады, что подозрение пало на Клодию, ведь если бы не она, то это мог бы быть кто-то из них. Тогда всех рабов в доме могли бы распять».

В Риме есть поистине варварские законы, и это один из них.

Лунный свет был терпимым, и дорога была знакомой. Мы просто спустимся вниз к улице Субуран, а оттуда продолжим спуск в долину между Эсквилинским и Виминальным холмами, где находился мой дом. Я был достаточно спокоен, для разнообразия ограничив потребление вина. В таком месте и в такой компании я был не настолько боюсь лишить себя сил. Я не особо боялся отравления, почти не боялся.

Было не так уж поздно. Кое-где люди возвращались домой после поздних вечеринок, их факелы мерцали, словно заблудившиеся духи, среди узких переулков и высоких многоквартирных домов. Мимо нас прошёл толстяк, плетущий веревку, которого поддерживали с обеих сторон мальчики-рабы. На его лысой голове криво сидел венок из плюща, и он пел старинную сабинскую застольную песню. Я завидовал тому, кто в наши дни мог так беззаботно кутить.

Мимо прошла странная религиозная процессия, сопровождаемая громкими рыданиями, звоном цимбал и гудением флейт. Возможно, это была свадьба, похороны или преждевременное празднование приближающегося солнцестояния. Рим полон иноземных религий и странных культов.

Повсюду люди работали до поздней ночи, украшая свои дома и площади к Сатурналиям, развешивали венки, закрашивали проклятые граффити на стенах и заменяли их добрыми пожеланиями, приносили небольшие пожертвования к местным святыням и даже мыли улицы.

«Это чудо, ради которого стоит проехать весь Родос», — заметил я.

«Украшения?» — спросил Гермес.

«Нет. Чистые улицы в Риме. Я…» Вот тут-то я и заметил, что у нас есть подписчики.

«Ну, это всего на один день». Тогда Сатурналии праздновались всего один день, а не три, как недавно постановил Первый Гражданин. «Я с нетерпением жду… что случилось?»

«Смотри вперёд, продолжай идти как прежде», — приказал я ему. «У нас появились поклонники». Моя рука скользнула под тунику и схватила кинжал. Я упрекнул себя, что не взял с собой цест . Усиленный металлом кулак — отличный помощник в уличной драке, и он всегда неожиданный.

Вопрос был в следующем: чего хотели эти люди? Я знал, что их было как минимум двое. Хотели ли они меня ограбить? Убить? Или просто развлечься? Все три варианта были вполне разумными. Любой хорошо одетый мужчина был мишенью для воров, особенно после наступления темноты. Я был занят довольно сомнительным расследованием, в котором участвовало несколько человек, которые без колебаний убивали любого, кто им мешал. И всегда находились любители развлечений, которых вид крови и зубов на улице доставлял бесконечное удовольствие. Обычно воров и хулиганов легко обескураживала перспектива вооружённого сопротивления. Наёмных убийц, возможно, пришлось бы уговаривать получше.

«Вижу двоих», — заметил я. «А ты видишь ещё?»

Гермес украдкой огляделся. «Света мало. Это те двое позади нас, да? Те, что притворяются пьяными?»

«Всё верно». Почему-то трезвые люди редко могут убедительно подражать пьяным, если только они не обученные мимы.

«Нет, я других не вижу».

«Хорошо». Мы приближались к моему дому. «Когда мы доберёмся до святилища Опса на углу, я хочу, чтобы ты бросился вперёд и открыл ворота. Будь готов закрыть их за мной на засов, когда я буду проходить».

«Хорошо», — сказал он, обрадовавшись, что я не прошу его встать и драться.

Когда мы приблизились к моему дому, двое «пьяных» позади нас ускорили шаг, постепенно размягчаясь. Как только мы прошли мимо углового святилища, Гермес сорвался на бег, и я поспешил за ним, изрядно стеснённый своей тогой. Я бы её сбросил, но хорошая тога стоит баснословно дорого. К тому же, эта громоздкая одежда не бесполезна в драке. Я почти добрался до своих ворот, прежде чем они меня догнали. Почувствовав, что они уже на расстоянии вытянутой руки, я резко обернулся, не желая рисковать получить нож в спину, проходя через ворота.

Мой шаг оказался неожиданным, и они прекратили преследование, чуть не поскользнувшись на булыжниках. Тем не менее, тот, что был справа, едва не напоролся на кинжал, который я вытянул на всю длину. В руках у обоих были ножи – короткие сики , изогнутые, как клыки кабана. Пока они стояли в замешательстве, я скинул тогу и взмахнул ею, обмотав левое предплечье толстой подушечкой, оставив пару футов её свисать.

«Что будем делать, граждане?» — спросил я. «Поиграем или вы предпочтёте уйти целыми и невредимыми?» Как обычно, разочарование и недоумение настроили меня как раз на драку. Иногда я сам удивляюсь, как вообще выжил в те дни.

Они этого не ожидали, а значит, не знали моей репутации. Оба были в коротких туниках, экзомисе , открывающем одно плечо и половину груди. У обоих были одинаковые щетинистые бороды и остроконечные войлочные шапки с полями. Одним словом: крестьяне.

«Перестань шпионить, Метелл», — сказал тот, что был справа, размахивая в мою сторону клинком.

«Убирайтесь из Рима и убирайтесь отсюда», — сказал другой. У них был акцент, который я слышал раньше, но не мог точно определить. Впрочем, в каждой деревне Лациума, даже в нескольких милях от Рима, говорили на своей собственной латыни с отчётливым акцентом.

«Кто тебя послал?» — спросил я. Тот, что слева, попытался проскользнуть, но я щёлкнул краем тоги ему по глазам и, воспользовавшись моментом, ударил другого, слегка задев его по руке. Крестьянин слева, оправившись от удивления, нанёс мне удар. Он был, надо сказать, ловок, но недостаточно быстр. Я блокировал его импровизированным щитом и ударил его в нос кулаком, обмотанным шерстью. Другой рубанул меня в бок, но я отскочил и уклонился от удара. Они были не такими уж неумелыми, как можно было предположить по их виду. Я знал, что если они скоординируют атаку, то скоро доберутся до меня.

«Отвали, грубияны!» — раздался крик позади меня, и через секунду Гермес оказался рядом со мной, держа в правой руке мой армейский гладиус , лунный свет блестел на его смертоносных лезвиях. «Вы двое, может, и гроза в родной деревне, но теперь вы в большом городе!» Он ухмыльнулся и покрутил меч в руке — превосходный жест, учитывая, что он совершенно не разбирался в фехтовании. Но он любил тусоваться с головорезами Майло и знал их приёмы.

Совершенно сбитые с толку, эти двое отступили. «Перестань совать свой нос в дела, которые тебя не касаются, Метелл», — сказал один из деревенских близнецов. «Если ты этого не сделаешь, скоро вернутся другие. Уезжай из Рима, если хочешь жить». С этими словами они отступили до конца квартала, затем развернулись, метнулись за угол и исчезли.

«Молодец, Гермес», — сказал я, когда мы прошли несколько шагов до моих ворот. «Мне действительно нужно записать тебя в лудус . Думаю, у тебя всё получится».

«Когда я увидел, что это всего лишь пара деревенщин, приехавших в город на повозке, груженной репой, я побежал за твоим мечом», — сказал Гермес. «Что это вообще было?»

«Вот что я хотел бы знать», — сказал я ему. «Клодий послал бы обученных убийц. Клодия бы отравила меня. У всех моих врагов есть опытные убийцы для грязной работы. Кто посылает этих грубиянов с гор?»

Мы вошли внутрь и заперли ворота. Катон и Кассандра стояли там, моргая, разбуженные суматохой после крепкого сна. «Что случилось, господин?» — дрожащим голосом спросил Катон.

«Парочка головорезов», — сказал я ему, протягивая тогу Кассандре. «Возможно, некоторые разрезы придётся перешить».

Она взяла его, зевая. «Надеюсь, на этот раз не будет пятен крови. Это всегда самое трудное — вымыть кровь».