«Затем Бибул бросил в дело своих ручных трибунов: Анхария, Фанния и Домиция Кальвина, чтобы наложить их вето. Толпа вырвала фасции у ликторов Бибула, сломала палки и избила ими трибунов. Как трибуны могут претендовать на то, чтобы представлять народ, если сам народ восстал против них? В общем, именно тогда Бибул бросился к себе домой и заявил, что наблюдает за знамениями. Он даже сказал, что собирается освятить весь остаток года, чтобы никакие официальные дела не могли быть проведены!» Это вызвало всеобщий смех.

«Какая архаичная чушь!» — прокомментировал Ватиниус.

«Кроме того, — вставила Бестия, — Цезарь — верховный понтифик , и последнее слово по всем вопросам, касающимся религии, принадлежит ему. Полагаю, Бибулу стоило попробовать. Это было его единственное оружие».

«В результате», продолжал Красс, «Цезарь не только добился того, чтобы Народное собрание, собравшееся на чрезвычайное заседание, приняло его закон, но и заставил весь сенат утвердить его и принести клятву соблюдать его».

От этой наглости захватывало дух. Это было гораздо радикальнее, чем те язвительные отчёты, которые я получал за границей.

«За исключением, как я понимаю, Селера?» — спросил я.

«Целер, Фавоний и неизменно надёжный Катон держались дольше всех, — сказал Ватиний. — Но в конце концов они поклялись вместе со всеми нами».

«Кто такой Фавоний?» — спросил я.

«Мы зовём его „Катоновой обезьяной“», — сказала Бестия. — «Это потому, что он предан, как собака, но не так величественен». Снова раздался общий смех. Я вдруг понял, что Антоний и Фульвия разложили одежду, подушки и покрывала так, чтобы не было видно рук. Лицо юноши покраснело ещё больше, и, казалось, его мысли были совсем не о политике.

«Это было последнее серьёзное сопротивление Цезарю», — сказал Красс. Пальцы начали быстро опускаться. «Он отменил часть азиатских налогов, чтобы помочь откупщикам, и подтвердил решения Помпея об управлении Азией. Это решило три главные проблемы».

Ещё больше пальцев опустилось. «Было подтверждено абсолютное право магистрата на пребывание в должности – ведь он мог бы причинить Цицерону неприятности – и был принят закон о наказании за прелюбодеяние…»

«Потрясающий пример юридической беспристрастности со стороны Цезаря», — сказала Клодия. Смех усилился.

«…закон, защищающий отдельного гражданина от публичного или частного насилия; закон, запрещающий всякому, кто незаконно посягает на гражданина, занимать государственную должность; закон, регулирующий отношение к судьям, берущим взятки; несколько законов, направленных на уклонение от уплаты налогов; законы против обесценивания монеты; законы против святотатства; законы против коррупционных государственных контрактов; законы против подкупа на выборах; и, наконец, закон, регулирующий отчетность, которую каждый промагистрат представляет Сенату за период своего правления за границей, причем один отчет должен быть подан в Риме, другой в провинции, а любое расхождение должно быть восполнено за счет собственного имущества наместника».

«Не забудьте Acta Diurna, — сказала Клодия. — Он постановил, что все дебаты и действия Сената должны ежедневно фиксироваться в протоколе и публиковаться на следующее утро».

«И», — с удовлетворением сказал Красс, — «он протащил каждую часть этого законопроекта через головы Сената, обращаясь напрямую к Народному собранию».

Это было ошеломляющее нарушение обычаев. «Из того, что вы говорите, — вставил я, — следует, что Цезарь действует вовсе не как консул; он ведёт себя как своего рода супертрибун!»

«Это действительно так», — сказал Ватиниус. «И это было необходимо. Большинство этих законов годами обсуждались в Сенате, но так и не достигли никаких результатов, потому что Сенат превратился в непримиримую организацию корыстных людей, которые всегда игнорируют интересы государства в угоду своим собственным».

Меня это глубоко угнетало. Высокомерный, амбициозный демагог вроде Юлия Цезаря принял огромный, справедливый и просвещённый свод законов, в то время как мой собственный класс вёл себя как упрямые восточные бароны.

«Какую позицию во всем этом занял Цицерон?» — спросил я.

«С аристократами, как обычно, — сказал Красс. — Он всё глубже и глубже влипает в неприятности, но не хочет с ними бороться. Мы дали ему все возможности сотрудничать с нами, тогда ему нечего было бы бояться, но он не верит, что ему грозит какая-либо опасность. Он думает, что народ его любит! Мы с Помпеем можем его терпеть, а Цезарь даже восхищается Цицероном, но он совершенно заблуждается и думает, что мы ему не нужны».

«Какая трата таланта», — сказала Клодия. «Много лет назад я считала Цицерона восходящей звездой римской политики. Самый блестящий ум из всех, кого я когда-либо встречала; и пришедший извне, без всего этого багажа римской родословной и множества бесполезных политических связей…» Она помолчала и вздохнула. «Он мог бы завоевать весь мир, а в конечном счёте всё, чего он хочет, — это чтобы его приняли за какого-нибудь псевдоаристократа».

Разговор становился всё более непринуждённым и легкомысленным по мере того, как вино лилось рекой, и я почти не принимал в нём участия. Всё это время я размышлял об одном неоспоримом факте: у Квинта Цецилия Метелла Целера были враги.

Через некоторое время мы, кряхтя и сытые, поднялись с кушеток. Некоторые вышли в перистиль, чтобы прогуляться после ужина, поскольку у дома не было сада. Антоний и Фульвия куда-то ускользнули. Два тунеядца щедро поблагодарили друг друга и ушли. Такие люди, если умеют и попрошайничать, и вовремя рассчитывать время, могут устроить два бесплатных ужина за вечер.

Теперь я осознал, что Рим, как и я сам, застыл в короткой передышке между потрясениями консульства Цезаря и грядущим. Это часто случалось в конце года, когда уходящие консулы готовились к отправлению в провинции, а вновь прибывшие приводили в порядок свой штат и, зачастую, собирали взятки перед вступлением в должность. Именно в это время весь народ праздновал Сатурналии, дарил подарки, выплачивал долги и провожал старый год ради нового. После этого все вооружались щитами и мечами, и война начиналась снова.

И грядущий год наверняка будет хуже предыдущего.

Клодия пришла ко мне, когда большинство гостей уже разошлись. Я не видела, как Антоний уходил.

«Думаю, теперь мы можем поговорить, Деций. У меня есть гостиная рядом со спальней. Очень уютно. Пойдём». Я последовал за ней в небольшую, аккуратную комнату, обставленную двумя шезлонгами и небольшим столиком между ними. Большая часть одной стены была превращена в большое окно, выходящее на небольшой, восхитительно живописный овраг, покрытый миртом, откуда доносилось жужжание ночных насекомых. В тридцати ярдах от меня, на другой стороне небольшого ущелья, находился круглый храм Венеры в одном из её многочисленных проявлений.

«Я понятия не имел, что из этого дома открывается такой вид», — сказал я, высунувшись из окна и услышав звук струи ручья, журчащего внизу по гравию.

«Какая прелесть, правда? Целер бы ни за что не заметил, ведь это задняя часть дома. Здесь была кладовая, пока я не заняла её и не велела сделать окно. Мои служанки заправляют меня здесь по утрам. Сюда падает ранний свет». Она хлопнула в ладоши, и две рабыни внесли кувшин вина и кубки. Это были типичные покупки Клодии. Это были близнецы, едва достигшие брачного возраста, и довольно красивые, если не считать варварских узоров, вытатуированных на их лицах и телах.

«Скифы», – сказала она, заметив мой интерес. – «Такие татуировки бывают только у детей знатных людей». Она погладила одного из них по рыжевато-коричневым волосам. – «Пираты хотели за них целое состояние. Они утверждали, что потеряли много людей, похитив их, но я сомневаюсь. Даже у знати бывают трудности. Наверное, они продали этих двоих, чтобы не кормить их».

«Прелестные создания», – сказала я, размышляя о том, каково мне будет жить в рабстве среди чужеземцев. «Однако уже поздно, и нам нужно поговорить о серьёзных делах. Кстати, тебе стоит держать Фульвию под контролем. Сегодня вечером они с Антонием вели себя бесстыдно».

«Деций, ты такой ханжа», — улыбнулась она, наливая нам вино.

«Мне все равно, танцуют ли они голыми на ростре, но Клодий склонен обидеться».

«Зачем ему это? Они ещё не женаты».

«И правда, почему?» Странное это было семейство. «В любом случае, Клодия, я должен расследовать смерть вашего мужа». Я сел на один из шезлонгов, а она – на другой. Лампы заливали нас и комнату бронзовым светом. Воздух был сладким, как от близлежащей деревни. К счастью, ветерок дул с северо-востока. Если бы он дул с юго-востока, то прошёл бы мимо печально известных известковых ям, где сбрасывали тела рабов и невостребованных неимущих. Мы были далеко от зловонного сердца города.

«И зачем ты это делаешь?»

Это меня ошеломило. «Почему? Только сегодня днём Клодий чуть не напал на меня в банях и…»

«Да, да, он мне сказал». Она отмахнулась, накрасив ногти элегантным лаком. «Он думает, что ты можешь положить конец подозрениям в том, что я убила Целера. Но я так же уверена, что родственники Целера хотят, чтобы ты доказала обратное. Поэтому ты вернулась в Рим?» Её взгляд был прямым, ясным и спокойным, хотя она уже превзошла ожидания, выпив вечерних напитков, и даже сейчас продолжала их употреблять.

«Ты знаешь, чего хочет моя семья и чего хочет Клодий. Почему бы тебе не спросить меня, чего хочу я?»

«Хорошо. Чего ты хочешь, Дециус?»

«Мне нужна правда».

Она рассмеялась. «О, ты такой честный работяга, Деций. Не понимаю, как тебе удаётся вести такую интересную жизнь. У тебя такая же прямота, как у Катона, хотя ты не такой скучный». Она снова рассмеялась, а затем остановилась и пронзила меня пронзительным взглядом. «Ты думаешь, это я сделала, да?»

«Я воздержусь от суждений, пока не получу доказательства», — сказал я. «Почему вы считаете, что я считаю вас виновным?»

«Потому что ты не притронулся к вину, а я знаю, что твоя жажда, как у Сизифа. И вино такого качества тебе не каждый день пьют».

Я знал, что моё лицо пылает так же ярко, как лицо Антония ранее этим вечером. Я демонстративно сделал большой глоток из своей чаши. Это был чудесный массик, такой же гладкий, как кожа Клодии. Она наклонилась ко мне и внимательно посмотрела на меня.

«Мне бы очень хотелось, чтобы освещение было получше», — сказала она. «Я пробую новый вариант и хочу посмотреть на результат».

«Сука!» — сказала я, наливая себе ещё чашку. Как она и сказала, мне, возможно, ещё долго не доведётся попробовать такое изысканное вино. «А теперь расскажи мне, как это случилось».

Она откинулась назад, улыбаясь. «Вот так-то лучше. Ты не так уж неприятен, когда не притворяешься Ромулом. С чего же мне начать?»

Я подумал о словах Асклепиода: «Была ли смерть Целера внезапной или наступила после продолжительной болезни?»

«Это было неожиданно. Он всегда был сильным, энергичным человеком, и гнев не утомлял его, как большинство мужчин. В этом он был похож на моего брата».

«Гнев?» — спросил я.

«Разве вы не подслушивали за ужином?» — нетерпеливо спросила она. «Весь его срок консульства был чередой битв, и это не прекратилось и после его ухода. Его постоянно преследовали за действия, совершенные им на посту, так что ему приходилось всё время откладывать отъезд в свою проконсульскую провинцию».

«Какая провинция должна была ему достаться?»

«Трансальпийская Галлия. Афраний, его коллега, должен был получить Цизальпинскую Галлию. Но этот трибун, Флавий, гнался за Целером, как моллосская гончая. В конце концов, он добился отмены назначения Целера».

Я мысленно отметила, что нужно навестить этого смутьяна. «Бывали случаи, когда мужчины падали замертво от подобных провокаций. Может быть, гнев спровоцировал у него припадок?»

Она покачала головой. «Нет, он никогда не увлекался. Его гнев был холодным, обдуманным. В конце концов, он был Метеллом».

Это означало, что моя семья славилась умеренностью, в отличие от Клавдиев, к которым она принадлежала, у которых была склонность к преступному безумию.

«Он собирался снова подать на Флавия в суд, — продолжала Клодия. — Год уже затянулся, и ехать в Галлию было бы бесполезно, даже если бы он мог вернуть себе должность, но он планировал подать иск о новом назначении на следующий год». Это было не редкостью. У Помпея однажды была задержка в три-четыре года между консульством и назначением в проконсульскую провинцию.

«Но он умер прежде, чем смог привлечь Флавия к суду?»

«В то утро он встал и отправился на Форум. Он был старомоден, как и большинство из вас, Метеллы. Он просто накинул тунику и тогу и вышел принимать клиентов».

«Он позавтракал?»

«Никогда. Пока он совершал свой обход, он всегда выпивал чашку горячего пульсума. Вот и всё». Она скривилась, и я посочувствовал. Напиток старого солдата – уксус с водой – тоже никогда мне не нравился. «Раз он шёл ко двору, все должны были его туда сопровождать. Когда он выходил за дверь, он упал, схватившись за грудь и тяжело дыша. Рабы отнесли его обратно в спальню, и кто-то побежал за врачом».

«Вы что-нибудь из этого видели?»

«Нет. У нас были отдельные спальни в разных концах дома, и я редко встаю раньше полудня. Когда он упал, пришёл управляющий и позвал меня».

«И вы сразу же пошли к нему?»

«Конечно, нет!» — раздраженно сказала она. «Неужели вы думаете, что я буду выходить к важным персонам со спутанными волосами и растрепанным лицом?»

«Есть прецедент, — сказал я. — Это даже принято, как и битьё в грудь и причитания».

«Он ещё не умер. Насколько я знал, ему даже не грозила серьёзная опасность».

«Кто был врачом?»

«Аристон какой-то. От него было мало толку».

«Аристон Ликийский. Я знаю о нём. Моя семья пользуется его услугами». По общему соглашению, Метеллы давали этому врачу щедрое подношение каждые Сатурналии, и он приходил к нам в случае необходимости. По закону врачи в Риме, как и юристы, не могли взимать плату за свои услуги.