Все начинается с мистики и заканчивается политикой.
Не все то злато, что блестит[70].
Какое славное поражение! Какая победа!
В начале 1597 года голландский путешественник Виллем Баренц сыграл, вероятно, самую северную партию в колф в истории. Вместе с командой он оказался запертым во льдах архипелага Новая Земля в Российской Арктике и был вынужден перезимовать. Однажды апрельским утром, когда других занятий не находилось, моряки вышли из построенной ими хижины (затертый льдами корабль уже облюбовали белые медведи) и отправились на лед. В своем дневнике офицер Баренца Геррит де Веер писал: «Мы сделали себе клюшку, чтобы играть в колф и размять суставы, стараясь хоть как-то поддерживать форму» [1]. Но у них хватало и более насущных забот. Они охотились на песцов ради мяса и меха, избегали белых медведей и выполняли физические упражнения, чтобы согреться, – все это было частью их борьбы за выживание. И все же колф стал для них не просто развлечением, а средством сохранить тепло и немного человечности посреди арктической зимы.
Помимо игры в колф, в этой истории Баренц (чьим именем названо Баренцево море) стал участником новой главы в истории исследования льдов – главы, начало которой было положено за столетие до его плавания. Речь шла о поисках северного морского пути в страны Востока, который, как тогда казалось, мог принести огромные преимущества тому, кто сумеет его открыть и взять под контроль. Этот путь обещал конкурентное преимущество в гонке за торговые связи с народами Дальнего Востока. Поиск богатств превратился в навязчивую идею – как для отважных или безрассудных моряков, так и для государств, которые они представляли. Упорное и порой разрушительное стремление найти этот маршрут перенесло политические и экономические конфликты западноевропейских держав в арктические широты. Со временем казалось, что сам вызов льдам стал важнее, чем восточные богатства, ради которых все начиналось. Эта одержимость продолжалась с перерывами почти пять столетий, и ее отголоски мы ощущаем до сих пор.
Какие же богатства принесло это предприятие? Никаких или, по крайней мере, никаких в том виде, о котором мечтали моряки и их заказчики. Гоняясь за иллюзией невероятных сокровищ, они сталкивались с неприступной стеной льда. Лед, в объемах ранее невиданных и даже немыслимых, стал грозным препятствием на пути к этим мечтам о завоеваниях. Он застилал глаза: чем суровее и безжалостнее становились условия, чем сильнее лед рушил их надежды, тем упорнее моряки верили, что успех совсем близко. Упорство этой иллюзии, или, если смотреть с другой стороны, сила духа первооткрывателей, поражает. И все же эти многократные столкновения с непреодолимыми северными льдами и невозможность найти морской путь, о котором грезили, в зарождающуюся эпоху европейской колониальной экспансии, наверное, направили некоторых исследователей на новые и более прибыльные пути.
Чтобы понять, как Баренц оказался на льду Арктики, играя в колф, нужно вернуться на несколько сотен лет назад. С тех пор как Марко Поло путешествовал по суше в Катай (Китай) в XIII веке, специи и другие сокровища, которые, казалось, обещал Восток, манили европейцев искать туда новые пути. Но сухопутные торговые пути, известные как Шелковый путь, представляли собой длинную и сложную цепочку, по которой прибывали лишь мизерные количества товаров. Затем, в 1453 году, Византийский Константинополь пал под ударами Османской империи, нарушив этот поток товаров. Это подстегнуло активность многих европейских стран, стремящихся найти морской путь. Их целью были Индия, Китай, Япония и Молуккские острова, которые тогда назывались Островами пряностей (а ныне Малуку – часть Индонезии); прямой морской путь позволил бы перевозить товары большими партиями и дал бы иностранным державам больше контроля над торговлей.
Только в 1498 году, когда португалец Васко да Гама обогнул мыс Доброй Надежды и достиг Индии, было подтверждено существование морского пути к югу от Африки, соединяющего Атлантику с Тихим океаном. Но этот путь был долгим, медленным и опасным. А что, если можно найти способ добраться до Востока быстрее? Ведь время – это деньги, а деньги – это, ну что ж, это деньги[71]. Почему бы не попробовать пойти в другую сторону?
Вместо того чтобы направиться на юг и восток, некоторые решили попробовать отправиться на запад и север.
В 1492 году идея, на первый взгляд, оправдала себя: Христофор Колумб отплыл из Испании и достиг острова Гуанахани (названного им Сан-Сальвадор) на Багамах [2]. В поисках кратчайшего пути в Восточные земли через Южную Атлантику Колумб был настолько уверен в своей удаче, что назвал местных жителей «индейцами». Его заблуждение относительно географического положения осталось незамеченным, и многие охотно поверили в эту ошибку.
На север, поскольку северный маршрут был более прямым для стран Северной Европы, менее жарким и, что немаловажно, северная часть Атлантики почти не знала испанцев. Но, взяв курс на север, морякам приходилось делать выбор. Одни поворачивали обратно на восток, огибая Норвегию и отправляясь вдоль северного побережья России в поисках судоходных вод – так называемого Северо-Восточного прохода. Именно этот путь надеялся найти Баренц, но, как он несколько раз убедился на собственном опыте в 1590-х годах, моря России слишком легко превращались в площадку для игры в колф. Другие же ставили на кон свои репутации, состояния и жизни, выбирая Северо-Западный проход, который, как предполагалось, непременно должен был открыть путь к Японии, Китаю и Индии через воды, лежащие севернее того, что мы теперь называем Северной Америкой.
Какой маршрут – Северо-Западный или Северо-Восточный – с большей вероятностью мог привести к несметным богатствам, о которых так мечтали эти моряки? Оценить перспективы любого из них можно было только на уровне догадок. Информации о далеком Севере почти не существовало. Одно из немногочисленных известных путешествий принадлежало Пифею из Массалия (современный Марсель), который около 325 года до нашей эры отправился на Север, обнаружил остров Туле[72] и оставил первые описания замерзшего моря. В своих записях он обрисовал воду как «свернувшуюся» и упоминал нечто, что назвал «морскими легкими», [3] – поднимающиеся и опускающиеся на поверхности воды движения льдов. Но после этого почти не осталось следов предшественников. Викинги, конечно, теперь знамениты своими путешествиями по северным морям на открытых судах и основанием поселений в Гренландии и в Северной Америке уже в XI веке. Однако их саги в те времена не были широко известны. Как писал более поздний полярный исследователь Фритьоф Нансен, Пифей «в любом случае наложил свой отпечаток на все, что было известно о самом дальнем Севере на последующие тысячу или полторы тысячи лет» [4]. Когда мореплаватели вроде Баренца направляли свои корабли к вершине мира, они делали это скорее в надежде, чем с трезвым расчетом. Вероятно, сам факт отсутствия достоверной информации подпитывал их северное увлечение: ледяная пустошь манила обещаниями, возможностями, надеждой.
Одним из пионеров северных поисков был человек по имени Себастьян Кабот, венецианский мореплаватель, родившийся в середине 1470-х годов, который большую часть своей жизни провел на службе у иностранных держав, в том числе в Англии, где, по всей видимости, он жил в 1492 году. «Принесли известие, что дон Христофор Колумб, генуэзец, открыл побережья Индии, и об этом много говорили при дворе короля Генриха VII», – сказал позже Кабот. «Все с великим восхищением утверждали, что это дело более божественное, чем человеческое: плыть на запад, чтобы добраться на восток, где произрастают специи». Лишь пять лет спустя, когда Колумб, казалось, доказал возможность магии, Себастьян Кабот, скорее всего, отправился в свое первое зафиксированное путешествие в поисках северо-западного пути для торговли специями под командованием своего отца, Джона Кабота. Вместо того чтобы достичь известных стран Востока, они наткнулись на «новую найденную землю», став, насколько нам известно, первыми европейцами, которые достигли американского континента после викингов[73].
На следующий год Кабот-старший вновь отправился на поиски северо-западного пути (возможно, в начале пути снова в сопровождении сына), но следы его путешествия затерялись, и предполагается, что он погиб в морских глубинах. Десятилетие спустя Себастьян Кабот предпринял собственную экспедицию. На Севере он наткнулся на «огромные плавающие льдины и почти постоянный дневной свет, но он обнаружил, что в этих местах земля была свободна ото льда, растопленного солнечным теплом» [5].
В этом кратком описании выделяется несколько примечательных деталей. Во-первых, сам лед – его количество, ранее немыслимое, и то, как он плавает по морю, словно кит, совершенно не похожий на окружающую воду. Во-вторых, непрекращающийся дневной свет, о котором моряки слышали от Пифея, но который все равно оставался чем-то почти фантастическим. И, наконец, земля, свободная ото льда, – сверкающий мираж, способный вдохнуть новую надежду на возможность легкого пути. Существовало распространенное заблуждение, что на Крайнем Севере полуночное солнце растапливает весь лед: даже в XIX веке бытовало убеждение, что за защитным кольцом айсбергов лежит открытое полярное море – огромная полынья[74], добравшись до которой, можно было бы без труда передвигаться дальше.
В этом путешествии Себастьян повернул обратно и, в отличие от своего отца, вернулся живым, чтобы привезти в Европу рассказы о льдах. Эти описания, наверное, казались почти невероятными, потусторонними, будоражащими воображение: Север, покрытый льдами, был настолько малоизученным, а возможность посетить его – настолько редкой, что он воспринимался скорее как образ, воздействующий на сознание, нежели как реальное место. Немногие, кто видел эти пейзажи своими глазами, смогли продать этот образ тем, кто оставался на суше, а те, в свою очередь, финансировали экспедиции, которые могли бы открыть желанный проход. Эта одержимость духа оказывала огромное влияние не только на моряков, таких как Кабот, но и на жизнь и судьбы народов, находящихся за тысячи километров ото льдов, большинство из которых никогда и близко не подходили к Крайнему Северу. Ледяные пустоши на вершине мира стали местом, куда можно было проецировать любые желания и мечты наших сердец.
К сожалению, эти манящие видения столкнулись с суровой реальностью льдов. Проблема Северо-Восточного и Северо-Западного проходов, этих столь желанных кратчайших путей, заключалась в том, что, как бы ни хотелось верить в их существование, их попросту не было. Они были лишь в воображении.
Тем не менее ложное предположение, лежавшее в основе каждой экспедиции, что прорыв возможен, а то и неизбежен, оставалось неоспоримым, несмотря на растущее количество доказательств обратного. Почему? За столетия до этого один проницательный анонимный автор, писавший на древнескандинавском, подвел следующий итог: «Ответ на твой вопрос, что люди ищут в [Гренландии] и почему они отправляются туда, подвергая себя столь великим опасностям, следует искать в трехсоставной природе человека. Первый мотив – это слава и соперничество… Второй мотив – любопытство… Третий – жажда наживы; ведь люди ищут богатства всюду, где слышали, что его можно обрести, хотя, с другой стороны, там могут быть и великие опасности» [6].
Эти тщеславные и откровенно капиталистические импульсы, которые звучат сквозь века, приведут европейских моряков к многовековому процессу столкновения желаемого с действительностью. Их цель – Северо-Западный проход, заблокированный льдами, – это та награда, за которой мы все еще стремимся и сегодня.
Если Крайний Север был воображаемым или в лучшем случае едва ощутимым конструктом, то одним из мест, где он стал наиболее осязаемым, была книга «Основные плавания, путешествия и открытия английской нации» Ричарда Хаклита (Хаклюйта), младшего из двух кузенов с таким именем, изданная в 1589 году и впоследствии многократно расширенная. Издание 1812 года, заказанное мною в Британской библиотеке, состояло из пяти томов в кожаных переплетах и прочных чехлах, каждый из которых был настолько тяжел, что почти не имелось возможности поднять. Несколько дней подряд, после того как библиотекари с трудом перекатывали их на тележке, я возил их к столу и читал эти ранние отчеты о мореплавании, часто в переводе с латыни, и удивлялся тому, как, несмотря на то что у них было так мало информации, эти люди были готовы отправиться в плавание.
После чтения Хаклита я изучал карты того времени. Карты в этот золотой век картографии были важным инструментом в арсенале мировых торговцев по двум причинам. Во-первых, и, пожалуй, наиболее очевидным образом, карты способствовали глобальной торговле: чем лучше была проложена дорога к далеким землям, с которыми хотелось торговать (или которые собирались объявить своими), тем безопаснее и увереннее было путешествие. Вдобавок, что еще важнее, это ожидаемое возвращение с богатствами и сокровищами. Во-вторых, карты были способом визуализировать ценность. Они служили доказательством того, что гусыня, несущая золотые яйца на другом конце света, действительно существует. Это были красивое хвастовство, яркий пример эгоистической демонстрации: мои колонии более плодородные, чем твои, мои корабли быстрее, а моя способность привлекать самых искусных ремесленников лучше[75]. Позднее Себастьян Кабот был нанят королем Генрихом VIII в качестве картографа.
Хаклит и карты были интересны не только тем, как они очерчивали границы знаний, но и своими историями и географическими особенностями: они доказывали, как мало знали эти отчаянные моряки. Почти все, что они «знали», включая Северо-Восточный и Северо-Западный проходы, на самом деле было гипотетическим. Как много, казалось бы, можно написать (целых пять фолиантов!) о том, чего не знаешь. И сколько можно было нарисовать! Даже лучшие карты той эпохи содержали гигантские пробелы в знаниях о торговых маршрутах, странах, океанах, самой планете, пробелы, которые картографы вроде Кабота заполняли драконами, богами и морскими созданиями, а также многочисленными невежественными и нелестными изображениями людей из других уголков мира: людей с лицами собак и ногами страусов, людей с головами свиней и гигантов с ушами, похожими на крылья. Эти иллюстрации были продуктом врожденной человеческой неспособности оставлять пустое пространство, что проявлялось как в колониальном импульсе, так и в ремесле картографа.
Как и рассказ Уильяма Уиндхэма о леднике над Шамони, они вели меня к границе того, что можно было бы описать, к тому месту, где лед – физическое ограничение, отказ от амбиций – заставлял корабли поворачивать назад, так что карты оставались пустыми.
Забавно, что одна экспедиция XVI века в Северо-Западный проход назвала только что найденный полуостров Meta Incognita («Неизведанная цель»). Это не совсем terra incognita («неизведанная земля») и не совсем mare incognitum («неизведанное море»), но название подразумевает, что там может быть все что угодно. Мир льда принадлежал другой категории, был вне естественного порядка вещей[76]. Тем не менее действующие лица на страницах Хаклита всегда казались готовыми столкнуться с этим неизведанным с определенным отношением. Называйте это мужеством, решимостью, отвагой, безрассудством или незнанием, скрытым за чрезмерной самоуверенностью.
Без сомнения, самым важным картографом той эпохи был фламандский ученый Герард Меркатор. Его революционная карта 1569 года расплющила Землю, выпрямив линии долготы, которые в естественном состоянии сходились бы на полюсах. Такое нетрадиционное «распрямление» означало, что впервые направление компаса оставалось постоянным независимо от того, берется ли оно из реальной местности или с двумерной карты. Хотя это было полезно для мореплавателей, недостатком данной карты было то, что, растянув линии широты, страны и моря, хотя и оставались правильной формы, искажались в размерах. Чем дальше от экватора, тем крупнее они теперь выглядели.
В проекции Меркатора Арктика растягивается, нереалистично расширяя свои южные пределы, и по мере продвижения на север это искажение становится все более невероятным. Это была проблема, которую Меркатор осознавал. «Карта не может быть продолжена до самого полюса, потому что градусы широты в конечном итоге достигли бы бесконечности», – писал он в легенде к одной из своих карт[77].
Таким образом, Северный полюс в проекции Меркатора был недостижимым пространством, фантастическим миром, как и сами Северные проходы. Но изображая лед таким образом, он точно, хотя и бессознательно, отразил важность этого региона в сознании современников, нарисовав карту того, как Северный полюс и Северо-Западный проход незаслуженно занимали мысли мореплавателей и искателей приключений до него и будут занимать их на протяжении многих веков.
Когда Генрих VIII взошел на трон в 1509 году, он оказался менее заинтересованным в Новом Свете, чем его отец, предпочитая проводить время в женитьбах и провоцировании религиозных расколов. Меньше английских экспедиций отправлялось в плавание, и другие нации взяли на себя инициативу. Жак Картье, французский мореплаватель, совершил несколько экспедиций на Север в 1530-х и 1540-х годах, сумев нанести на карту канадское побережье и исследовать район, который теперь известен как город Квебек. Испанец Франсиско де Ульоа также пытался найти Северо-Западный проход, но уже из Тихого океана, а не с Атлантического. Он отплыл из занятого испанцами города Акапулько в Мексике вверх по заливу Калифорния, но даже не покинул теплые воды, не говоря уже о том, чтобы доказать существование гипотетического Анианского пролива, который мог бы соединить запад и восток через «ледяную зону»[78] [7].
Себастьян Кабот уехал в Испанию в 1512 году, но в 1521 вернулся в Англию, чтобы организовать еще одну экспедицию на Север. Эту экспедицию поддерживали и король, и кардинал Уолси, но корабль так и не поднял якорь. Одной из проблем было то, что эти экспедиции были невероятно дорогими, и для того, чтобы начать их, требовалось не только королевское разрешение и покровительство, но и значительная частная поддержка. Тем временем лондонские торговцы пока не увидели прибыли от своих инвестиций в предыдущие экспедиции и начинали осознавать, что такие крупные финансовые риски лучше делить.
В 1551 году Кабот стал соучредителем и первым управляющим «Тайной компании и братства купцов-предпринимателей для открытия неизведанных земель и так далее», которая стала первой крупной акционерной компанией Англии.
Акционерная компания представляла собой организованное учреждение, которое позволяло продавать акции для сбора капитала на крупные и рискованные предприятия, такие как трансатлантические экспедиции, – предшественник, другими словами, современных корпораций [8]. То, что слово «предприниматель» здесь было синонимом «инвестора», человека, который предпринимает действия с капиталом на свой страх и риск, должно было четко обозначить корыстные цели компании. Компания купцов-предпринимателей предвосхитила Ост-Индскую компанию, основанную в 1600 году для продвижения британских колониальных усилий на востоке, и Виргинскую компанию, основанную в 1606 году для колонизации Северной Америки. Таким образом, начало спекулятивного империалистического капитализма тесно связано с экспедициями в ледяные просторы.
В 1553 году Компания купцов-предпринимателей организовала свою первую экспедицию, проспонсированную инвесторами, с целью открыть Северо-Восточный путь в страны Востока. Руководителями плавания стали Ричард Ченслер и сэр Хью Уиллоби, сооснователи Компании, а инициатором – Себастьян Кабот. Экспедиция стала одновременно как выдающимся успехом, так и ужасным провалом. Главный штурман Ченслер быстро потерял связь с двумя другими кораблями из-за шторма в Северном море. Прождав неделю в назначенном месте встречи, предусмотренном на случай таких обстоятельств, он утратил надежду вновь соединиться с главным капитаном экспедиции, сэром Хью.
Под командованием Уиллоуби, менее опытного моряка, корабли «Добрая Надежда» (Bona Esperanza) и «Благое упование» (Bona Confidentia) отправились к Новой Земле, а затем, столкнувшись с суровыми условиями, начали прокладывать путь обратно домой. Где-то у берегов Кольского полуострова, неподалеку от современного Мурманска, суда застряли во льдах. Когда зима прошла, их случайно обнаружили русские рыбаки. Они нашли экипажи замерзшими в разных позах: кто в каютах, кто в столовой. Вломившись в каюту Уиллоби, они увидели его самого, замерзшего, сидящего прямо, в полном одиночестве.
Это, должно быть, был ужасный конец. Как писал один источник XIX века: «Достоверно известно, что он оставался живым до конца января 1554 года». «Вероятно, перед смертью он несколько раз радовался виду полуденного солнца, но какую ужасную сцену оно освещало! Два застывших во льдах корабля, полных окоченевших тел, едва различимых сквозь слой снега, занесшего их» [9].
Я не знаю, насколько много знал Виллем Баренц 43 года спустя о гибели Уиллоби и его людей, но его роковое плавание в поисках прохода в 1596 году, когда он сам оказался во льдах, было третьим за столько же лет. Он прекрасно понимал, на что идет. Баренц проявил упорство и продержался дольше любого из предшественников. Вместе со своей командой он доказал, что пережить зиму на Новой Земле возможно, занимаясь «колфингом» и другими делами. Укрываясь в хижине, которую они назвали Het Behouden Huys («Дом спасенных»), команда потеряла только юнгу. Однако в июне 1597 года, не увидев признаков того, что лед отпустит корабль, измученные цингой люди попытались выбраться на открытых лодках. Баренц умер в море, но 12 из 16 членов первоначального экипажа выжили[79].
Вернемся в 1553 год к Компании купцов-предпринимателей. Судьба Ченслера сложилась легче и удачливее, чем у Уиллоби, по крайней мере на этот раз. Он сумел провести свое судно в Белое море у берегов России, где причалил к Холмогорам. Затем он отправился в Москву на конной повозке и был принят при дворе Ивана Грозного. Благодаря его усилиям компания, хотя и осталась далека от достижения Индии, смогла наладить импорт русских мехов и других товаров, а также начать поиск сухопутного маршрута в Персию. В 1555 году компания, наконец, получила официальный устав и была переименована в Московскую компанию – название, подчеркивавшее этот важный успех, но также признававшее неудачу в преодолении ледяного барьера.
Знаменитый арктический натуралист Барри Лопес точно выразил суть этих ранних попыток найти арктические проходы: исследование, писал он, было «соглашением между банкирами и мечтателями, осуществляемым стойкими, мудрыми штурманами и находчивыми экипажами» [10]. Когда смотришь на те маленькие участки земли, которые они открывали и на которых жили, находясь между успехом и неудачей, жизнью и смертью, слово «мечтатель» – как в смысле стремления к великим свершениям и как в смысле отрыва от реальности – кажется вполне уместным. Более того, их ситуация, баланс решений, которые они принимали в мире, окрашенном белым, неизведанным, слишком сложны для полного понимания. Трио из амбиций, материальной выгоды и страха, которые двигали такими людьми, как Уиллоби и Ченслер, уже не вернуть, оно стало анахронизмом.
Ченслер, в отличие от дворянина-авантюриста Уиллоби, был профессиональным мореплавателем. И все же он пропал в море в 1556 году, возвращаясь из России во второй раз, став еще одной ранней жертвой этого стремления идти вперед и вести торговлю.
Сэр Хемфри Гилберт – почти последняя значимая фигура, которую я хочу упомянуть в описании этого периода ранних исследований ледяных просторов. Его история любопытна тем, что он, вероятно, сделал больше всех своих современников для того, чтобы обеспечить устойчивый интерес к поискам Северо-Западного прохода. Но, несмотря на все свое рвение, как только он отправился на ледяной Север, его внимание было отвлечено. Гилберт, родившийся, скорее всего, в 1537 или 1539 году в старой нормандской семье в Девоне, был сводным братом сэра Уолтера Рэли, который был старше его на 14 лет. Примерно в возрасте 16 лет Гилберт был представлен ко двору молодой принцессы Елизаветы. Начиная с того времени, как она стала королевой в 1558 году и позже, он служил ей так же преданно, как и собственным интересам.
Труды о жизни сэра Хемфри Гилберта начали появляться в начале XX века, в эпоху, когда подзаголовок биографии мог звучать как «Первый создатель Британской империи» [11] и восприниматься безоговорочно положительно. Но сам Гилберт, как и идея строительства империи, был далеко не столь однозначной фигурой. Более честный подзаголовок для его биографии звучал бы так: «Аферист королевы Елизаветы» [12].
Даже в свое время он был неоднозначной фигурой. Будучи членом парламента от Плимута в 1571 году, он во время дебатов был обвинен в том, что являлся «льстецом, лжецом и подлым человеком» [13]. И хотя он представлял себя как отважного искателя приключений, истории о злоключениях вроде того, как он заблудился в тумане у Лендс-Энда[80], следовали за ним повсюду. Долгое время он оставался, как заметил один из редакторов его сочинений, «сухопутным моряком» [14], а другой историк окрестил его «моряком в кресле»[81] [15]. Его гербовый девиз Quid Non («Почему бы и нет» – без всякого вопросительного знака) и знаменитая подпись Multare vel Timere Spurno («Я презираю перемены и страх») в полной мере отражали его подход к жизни.
Мания Гилберта по поводу Северо-Западного прохода, скорее всего, зародилась в Гавре (Гавр-де-Грас) во Франции, где в 1562 году он тайно командовал солдатами своей королевы в поддержку гугенотов. Возможно, там он познакомился с французскими географами. Но что точно, так это его нахождение в обществе людей, связанных с торговлей в Карибском регионе: кто-то из них наверняка и пробудил его интерес. В 1566 году «в праздной передышке между военными стратегиями» [16] его знакомый, солдат и поэт Джордж Гаскойн, навестил Гилберта в его доме в Лаймхаусе, неподалеку от Лондона, и получил от него в подарок брошюру. Это сочинение позже легло в основу трактата «Новый путь в Катай», опубликованного Гилбертом в 1576 году.
Это был длинный и тщательно аргументированный трактат, призывающий к исследованиям на Севере – первый подобный труд в истории. В опубликованной версии Гилберт выступал против Северо-Восточного прохода, утверждая, что «пронизывающий холод плотного и густого воздуха у самого полюса так заморозит и обледенит паруса и снасти корабля, что ни один моряк не сможет их ни поднять, ни опустить» [17]. Приложенная карта хитроумно изображала Россию на востоке без каких-либо проходов, в то время как на западе демонстрировала чистые воды над резко уменьшенной Северной Америкой, которые, по его утверждению, вели прямо к Японии. Среди других аргументов значились плотность туманов на северо-востоке и нечто довольно загадочное, связанное с рогами единорога.
Но что мог знать сухопутный моряк? Северные льды по-прежнему оставались белым полотном, на котором каждый мог рисовать все, что захочет[82]. Конечно, его доводы частично опирались на новейшие карты и теории, но, как это часто случалось, в трактате знание о Севере и догадки смешивались в одно целое.
Догадки, именно этим Гилберт и хотел заниматься. В 1566 году он обратился к королеве с просьбой разрешить ему организовать северную экспедицию. Для этой миссии он добивался предоставления права на торговлю через предполагаемый проход сроком на 40 лет с уплатой символической пошлины. Кроме того, он просил выделить ему десятую часть всех открытых земель, которые обязался удерживать от ее имени, а также звание пожизненного губернатора всех этих территорий. Небольшая просьба, правда? Скорее всего, королева отделалась от него уклончивым отказом, предвидя, что Московская компания выступит против, утверждая, что она уже обладает хартией на разработку этих маршрутов. Так и вышло.
Вместо того, чтобы отправить его на Север, королева направила его вести колониальную войну в Ирландии, где, даже по меркам того времени, Гилберт проявил себя как кровожадный воин и садист. Ирландцы, хотя и отличались яростностью, были плохо организованы и отставали в технологическом плане, и жестокость Гилберта соответствовала английскому превосходству: если замок не сдавался сразу, он убивал всех его обитателей. Ирландские лорды, приходившие сдаться, вынуждены были идти в его шатер, проходя между двумя рядами голов, отрубленных у их соотечественников, женщин и детей. Эта кампания установила прецедент в отношении иностранного завоевания, если не в плане конкретных варварских методов, то в отношении самой философии, которую Гилберт и другие начали применять в дальнейшем. За эти зверства и другие грязные дела Гилберт был посвящен в рыцари в 1570 году.
В Ирландии Гилберт познакомился с Мартином Фробишером, уроженцем Йоркшира, который обладал природным талантом к мореплаванию, и, вероятно, именно Гилберт и его трактат вдохновили Фробишера взяться за поиски Северо-Западного прохода[83]. Наконец, в мае 1576 года при поддержке Московской компании, которая изменила свою ориентацию с востока на запад, Фробишер отправился в плавание «на северо-запад в поисках пролива или пути в Китай» и, вероятно, проник дальше, чем кто-либо до него, на север, в воды Канады. Во время путешествия он «открыл» и назвал залив Фробишера, где его штурман сообщил о «больших островах льда» [18]. Корабль вернулся целым и невредимым, привезя шкуры животных, захваченного в плен инуита и большой кусок черной породы, который, по словам алхимика, вопреки мнению нескольких лондонских ювелиров, содержал золото[84].
Это было достаточно сильным аргументом, чтобы профинансировать еще одно путешествие. В 1577 году Фробишер снова достиг залива Фробишера, на этот раз увидев «многие горы и большие острова льда: вещь редкую и удивительную, достойную большого внимания» [19], и привез домой более 200 тонн черной породы. Но этот тяжелый груз был признан менее ценным, чем первый кусок; его сложили на хранение в Бристольском замке и Лондонском Тауэре. И они снова отправились в путь: еще один год, еще одно путешествие, еще больше тонн ценной черной руды. Однако и на этот раз она оказалась бесполезной – просто пирит, золото дураков. Восстановление репутации Фробишера заняло несколько лет.
«Не все то злато, что блестит…» и так далее. Возможно, единственное, что там действительно блестело, – это лед.
Что мы можем извлечь из этой истории, помимо безрассудства собирать сотни тонн бесполезной породы в условиях серьезной опасности, так это то, что идея Северо-Западного прохода значительно потеряла привлекательность, как только что-то более легкое и непосредственно прибыльное привлекло внимание. «Нет никаких доказательств того, что после 1576 года Гилберт имел какое-либо представление о поиске Северо-Западного прохода или надеялся на проход через умеренные широты», – утверждает редактор собранных трудов Гилберта [20]. Гилберт верил в Северо-Западный проход и мечтал о нем десятилетиями, но к моменту публикации брошюры его взгляды изменились. После его операций в Ирландии он, возможно, более остро, чем большинство его английских современников, осознал, что terra incognita может быть гораздо более ценной, чем просто место для пополнения запасов на пути в Индию или возможность для создания торговой станции: это может быть чем-то, что стоит эксплуатировать само по себе.
Гилберт, наконец, встал со своего кресла и отправился через Атлантику в 1583 году, через пять лет после того, как ему был выдан шестилетний патент на эту попытку. Его видение этого предприятия заключалось в том, чтобы объединить множество различных частных и корпоративных интересов, готовых рискнуть в «новооткрытой земле». Схемы и прошения сэра Хамфри всегда включали территориальные выгоды для него самого, и, будучи добросердечным губернатором, он планировал фактически сдавать землю в аренду (которой не владел) и создавать новые рынки (которые стал бы контролировать) для английских товаров за рубежом. Из этого, а также из прав на полезные ископаемые, как он сам, так и английская корона получали бы свою долю. Это был передовой капитализм в своем лучшем проявлении.
В понедельник, 5 августа 1583 года, Гилберт прибыл в Сент-Джонс, Ньюфаундленд, и принял его в собственность от имени королевы и страны. Рыболовные суда многих народов использовали его маленькую гавань в короткий открытый сезон, и люди высаживались там, чтобы засолить и высушить свой улов, а затем возвращались спать на свои лодки. До прихода Гилберта эта земля никому не принадлежала, но англичане, по крайней мере, были здесь старшими поселенцами, а возможно, и задирами: у них обычно были большие рыболовные суда, и к тому же их путь сюда был короче, чем у остальных, поэтому они прибывали первыми каждый год.
Церемония выемки земли, символически передававшая право собственности на всю землю в радиусе 200 лиг Гилберту, его агентам и королеве, установила первую английскую колонию на американской земле. Никто не подумал спросить у местных жителей, что они думают о том, что их навсегда лишили права на землю, но другие рыболовы не возражали, поскольку это был повод для праздника, а кто-то другой оплачивал выпивку. Похоже, северные льды оказались слишком непримиримо враждебными, слишком трудными, когда существовали более легкие способы добычи богатства.
Навсегда – понятие, однако, весьма условное. Гилберт, похоже, мало занимался управлением и едва ли заложил поселение, выходящее за пределы его палаточного лагеря. Многие из членов его экипажа были набраны прямо из английских тюрем, и вскоре самые закоренелые преступники начали захватывать лодки, чтобы отправиться на пиратский промысел, или сбегали в леса, исчезая навсегда. Другие заболевали (их немедленно отправляли обратно в Англию), а у тех, кто выглядел более или менее прилично, начиналась тоска по дому. В любом случае рыбацкие суда покидали бухту каждый день: сезон подходил к концу, а с ним возвращались и льды.
Спустя менее чем три недели, за которые удалось лишь немного разведать местность и пополнить запасы, Гилберт свернул лагерь и поднял якорь. Вскоре самый большой из оставшихся трех его кораблей, на котором перевозилась большая часть провизии, сел на мель и был потерян. Затем моряки увидели морское чудовище – льва с горящими глазами (возможно, карты не так уж и ошибались). 9 сентября 1583 года, где-то неподалеку от Азорских островов, разразился шторм, обрушившийся на последние два судна. Гилберт, который командовал своей любимой «Белкой» (Squirrel) – крошечным суденышком водоизмещением всего восемь тонн, что заметно уступало «Золотой Лани» (Golden Hind) в сто тонн и «Радости» (Delight), затонувшему флагману, в 120 тонн, – снова и снова оказывался на грани гибели.
С наступлением ночи его заметили на корме, сидящим на палубе с книгой в руках. Говорят, это была «Утопия» Томаса Мора – подходящее чтение для человека, вечно гнавшегося за иллюзией. Каждый раз, когда «Золотая Лань» подходила достаточно близко, он махал рукой и кричал: «Мы так же близки к небесам в море, как и на суше!»
А затем он исчез в той тьме, откуда нет возврата.
Большая часть ранних исследований и составления карт того, что сейчас называется Северной Канадой, была вдохновлена поисками Северо-Западного прохода. Эти люди, в отличие от Гилберта, пытались прорваться сквозь льды, но потерпели неудачу. Многие географические объекты – пролив Дейвиса, остров Баффин (Баффинова Земля), Гудзонов пролив и залив Фробишера, пролив Парри и другие – в сложноустроенных архипелагах Северной Канады получили свои европейские названия в честь тех, кто добирался до них в XVI–XIX веках ценой неимоверных усилий. Гилберт и его трактат сыграли свою роль в том, чтобы северо-западная мечта жила в сердцах людей еще многие поколения. Это была, как и видение алхимиков о превращении неблагородных металлов в золото, задача одновременно невозможная и неотразимо притягательная – навязчивая идея, которая манила лучшие умы, неизменно ведя их к провалу. Каждый раз искатель приключений начинал с надежды обрести богатства, но заканчивал в лучшем случае грузом старых камней.
Эти неудачи были в основном, но не исключительно, английскими. Конечно, были Баренц, Картье и Ульоа. Позднее, в 1619 году, датско-норвежская экспедиция в составе 65 человек отправилась в путь на двух кораблях. Пройдя через Гудзонов пролив, они высадились и провели зиму на берегу залива Гудзона. Но, вымотанные голодом, холодом и цингой, лишь трое выживших вернулись в Берген на одном корабле в сентябре 1620 года. В 1679 году француз Рене-Робер Кавелье отправился на корабле «Грифон» в поисках Северо-Западного прохода через верхние Великие озера, но 18 сентября повернул обратно к Ниагаре. Судно с грузом мехов исчезло вместе с шестью членами экипажа. Его конечное местоположение и судьба остаются неизвестными. В 1776 году один из лучших английских моряков, капитан Джеймс Кук, вышел из отставки, чтобы попробовать свои силы; но, как и гангстер из голливудского фильма, согласившийся на «последнее дело», он не избежал печального конца. Кук пытался пройти через проход с запада на восток, но обнаружил, что карты оказались совершенно бесполезными. В августе 1778 года льды вынудили его повернуть назад, и он отправился в поисках удачи на юг, где был убит на Гавайях 14 февраля 1779 года.
Самой ужасной и известной катастрофой была экспедиция 1845 года под командованием английского капитана сэра Джона Франклина. Он отправился на двух кораблях – «Эребус» и «Террор» – с 129 офицерами и моряками, уверенный, что он прорисует последние неизведанные проливы. Но, после того как их увидели два китобойных судна в Баффиновом заливе в июле 1845 года, они больше не появились. В 1848 году под давлением жены Франклина, Джейн, адмиралтейство организовало первое из многих расследований и поисков, связанных с их исчезновением. Художники, писатели, политики, не говоря уже о прессе, активно высказывались, выдвигая сенсационные предположения о том, что могло произойти.
Правда оказалась куда ужаснее, чем кто-либо мог себе представить. В апреле 1848 года «Эребус» и «Террор» были оставлены, и, когда Франклин уже был мертв, выжившие отправились в путь по суше, чтобы добраться до европейских поселений. Считается, что все они погибли за сотни километров от своей цели. В последующие годы, а затем десятилетия после их исчезновения были найдены несколько замерзших тел, которые были привезены в Англию, а также несколько реликвий: корабельные столовые приборы, рукописные заметки на клочках бумаги; однако сами корабли не были найдены. В 1850 году на острове Бичи, недалеко от зимней стоянки кораблей, было обнаружено тело младшего офицера по имени Джон Торрингтон, мумифицированное и замороженное. Еще двое членов экипажа разделили с ним неглубокую могилу в вечной мерзлоте.
В 1980-х годах они были эксгумированы, и современное вскрытие замороженных тел показало, что повреждения легких (от туберкулеза или пневмонии) и отравление свинцом (вероятно, от плохо законсервированных продуктов) могли способствовать их смерти. Также было предложено, что причиной мог быть ботулизм. Остальные моряки погибли от цинги, гипотермии, голода… и каннибализма. К 1854 году были собраны сообщения от инуитов о 40 или около того белых людях, которые прибегли к поеданию друг друга, прежде чем погибнуть. Это произошло в лагере возле устья реки Бак, в нынешней провинции Нунавут в канадской северной Арктике.
Катастрофическая утрата стала глубоким позором для британского правительства, которое в результате прекратило финансирование арктических исследований. «Эребус» и «Террор» были найдены только в 2014 и 2016 годах соответственно.
Именно во время поисков Франклина и его людей запад и восток были, наконец, соединены через Канаду ирландцем Робертом Мак-Клуром, хотя большая часть этого была достигнута пешими переходами по замерзшему морю после того, как он оставил свой корабль на льдинах. Полное путешествие по Северо-Западному проходу было впервые совершено Руалем Амундсеном – первым человеком, достигшим Южного полюса, – который уклонялся от льдин на маленькой рыбацкой лодке с 1903 по 1906 год.
«Арктическая политика XXI века есть нечто большее, чем таяние льдов, судоходные морские пути и mare liberum[85]», – было заявлено в 2006 году в статье двумя учеными, которые ввели термин «криополитика» [21]. С тех пор другие ученые и теоретики стали использовать этот термин для обозначения арктической безопасности, охраны окружающей среды для коренных народов, истории криоэксплуатации, научной работы с ледниками, действий правительств по изменению климата, культурных вопросов и многих других аспектов. Но криополитика – это нечто, чем страны умеренного пояса занимаются с тех пор, как соперничающие мореплаватели пытались пробить путь через Северо-Восточный и Северо-Западный проходы. Капиталистическая геополитика не стала ждать, пока лед растает. Эти белые пятна на картах были спорными территориями 500 лет назад: можно сказать, что криополитика родилась в криоторговле и криосоревновании XVI века.
Если раньше проблема с Северо-Западным проходом заключалась в том, что его не было, то сегодня проблема в том, что из-за таяния льдов он есть. И все по-прежнему стремятся к нему.
Первый одиночный переход Северо-Западного прохода был осуществлен в 1944 году, а первый грузовой корабль, не сопровождаемый ледоколами, прошел через него в 2014 году. Благодаря таянию льдов этот путь теперь становится доступным для коммерческих судов, и мировые державы начинают бороться за право использовать новые, ставшие возможными маршруты. Канада считает, что различные пути, составляющие Северо-Западный проход между материковой частью Канады и ее арктическими островами, являются внутренними водами, и, следовательно, находятся под ее суверенным контролем; другие же определяют их как международные воды. А в 2019 году госсекретарь США Майк Помпео назвал притязания Канады «незаконными» [22]. Тем временем китайцы начали заявлять: «В будущем по этому маршруту будут плавать суда с китайскими флагами» [23]. «Китай примет соответствующее решение в зависимости от различных факторов», посылая четкое, хоть и загадочное, заявление о своем намерении. В других частях Арктики Россия устанавливает флаги на морском дне, пытаясь расширить свои права на суверенитет и исследования.
«Это не XV век. Нельзя просто путешествовать по миру и втыкать флаги», – ответил один канадский чиновник [24]. Возможно, он немного ошибся в столетиях, но на самом деле это совсем не отличается от действий Кабота, Фробишера, Баренца и Гилберта.