Несмотря на все ощущения физического мастерства, катание на коньках по-прежнему воспринимается как нечто странное и сновиденческое. Сны о полете – это, пожалуй, самое близкое к тому чувству, которое испытываешь на льду.

Птицы гибли на лету и камнем падали на землю[51].

Взгляните на чудо нашей эпохи,

Замерзшая река теперь стала сценой.

Не спрашивайте, что я делаю

                                           рядом с вами,

Темза теперь и ярмарка, и праздник[52].

Здесь мы окончательно переходим от предыстории и протоистории – от самых основ, когда лед представал как угроза существованию и как посланник из глубокого прошлого, – к летописям записанной истории. Мы будем много говорить о древних греках и римлянах, о цивилизациях Леванта и о знаниях в арабском мире, но обсудим это позже, когда будем рассматривать, в частности, еду, медицину и другие темы. Сейчас же мы перенесемся в эпоху, когда лед, который все еще оставался тяжким испытанием, оказался источником вдохновения и удовольствия. Никто лучше не смог бы нас с этим познакомить, как один из величайших хронистов всех времен – Сэмюэл Пипс.

Для Сэмюэля Пипса понедельник, 1 декабря 1662 года, начался, как и многие другие дни, с привычной суеты в Лондоне. Поднявшись с утра, он отправился на карете в покои герцога Йоркского. Герцог, занимавший пост Лорда верховного адмирала флота, тепло поблагодарил Пипса за его усердную работу над контрактами по поставке мачт. После этого Пипс навестил семейство Сэндвичей, чтобы обсудить с юристом лорда кое-какие дела. Все это казалось довольно рутинным. Но вскоре, проходя через парк Сент-Джеймс, его ожидала неожиданная встреча с чем-то диковинным. «Впервые в жизни, благодаря сильному морозу, я увидел, как люди катаются на коньках – это искусство поистине изящное» [1], – записал он в своем дневнике. В тот же день в своем дневнике сделал заметку и другой хронист – Джон Ивлин:

«Удивившись необычайному и поразительному мастерству, с которым джентльмены и другие отважные люди скользили по новому каналу в парке Сент-Джеймс на коньках, подобно голландцам, с какой невероятной стремительностью и ловкостью они проносились, внезапно останавливаясь на полном ходу на льду, прямо перед взором их величеств, – я отправился домой по воде. Но путь оказался крайне трудным: Темза была скована льдом, и наша лодка с трудом пробивалась сквозь огромные ледяные глыбы, окружавшие нас со всех сторон» [2].

Пипс и Ивлин, разумеется, не знали, что стали очевидцами необычайного времени, теперь известного как малый ледниковый период. На протяжении нескольких веков снижение температур, особенно в Европе и Северной Атлантике, вызывало жестокие морозы, и это похолодание оказало колоссальное влияние на социальную и экономическую жизнь. Некоторые историки считают, что массовые неурожаи создали угрозы существованию величайших мировых держав: так называемый «общий кризис» XVII века [3] сопровождался волнениями и революциями, от Империи Великих Моголов до Китая, России и Польши, – и также поставил под удар испанскую корону и Нидерланды. Другие историки полагают [4], что нехватка продовольствия поспособствовала краху многовековой феодальной системы, что улучшило жизнь миллионов людей. Однако это также привело к активной колониальной экспансии: европейцы, чтобы не голодать, предпочли торговать и захватывать, накопив огромное количество ресурсов и богатств со всего мира. Но, как показывает увлечение катанием на коньках, этот период также стал временем, когда лед превратился в массовое развлечение, – и об этом мы поговорим дальше в этой главе.

* * *

Примерно до 1300 года Европа была чуть теплее, чем в наши дни. Хроники того времени часто упоминают обильные урожаи: в Британии процветали виноградники (благодаря римлянам), а оливковые и инжирные деревья росли сильно севернее их нынешних пределов. В Альпах граница лесов простиралась, возможно, на 200 метров выше, чем сегодня, а захоронения норманнов в Гренландии свидетельствуют о существовании там процветающего торгового поста. (Сам факт захоронений говорит о том, что земля была достаточно мягкой, чтобы принимать тела[53].) Но в XIV веке началось похолодание: британские виноградники увяли, норманны покинули Гренландию, и природа уже не давала прежних щедрых даров.

Около 1570 года начался резкий второй этап похолодания – именно то, что мы теперь называем «сердцем» малого ледникового периода. Он принес с собой «странную и удивительную череду перемен в погоде» [5], как написал один архивариус из Люцерна, Швейцария, в 1614 году.

Это оказало значительное влияние на коллективное воображение. Кристофер Марло в своей пьесе «Тамерлан», написанной около 1587 года, упомянул «окованную холодом Европу, где солнце робко светит сквозь туман»[54]. Однако изменения нашли свое отражение и в церковных документах, свидетельствующих, например, о снижении урожайности и десятин из-за неплодотворных сезонов. С увеличением частоты замерзания рек пострадали также речные сборы в Нидерландах, что иллюстрирует масштабы последствий этого похолодания [6].

Нам точно не известно, насколько именно понизились среднегодовые температуры. Самые оптимистичные оценки говорили о падении до 2 °C, в то время как более поздние исследования приводят цифры менее 1 °C, а некоторые даже около 0,5 °C. Однако средние показатели, вероятно, скрывают значительные региональные различия и более частые проявления экстремальных погодных явлений. Холодный период в Европе продолжался до середины XIX века.

Причины похолодания в малый ледниковый период остаются неясными, спорными и многообразными. Примерно с 1645 по 1715 год наблюдался длительный период пониженной солнечной активности, известный как Минимум Маундера. Этот фактор оказал определенное влияние на глобальные температуры, однако его продолжительность ясно свидетельствует, что он не мог быть единственной причиной малого ледникового периода. Более сложная теория утверждает, что сокращение населения в Америке, вызванное прибытием Колумба и других европейцев (по оценкам, завезенные болезни унесли жизни 56 миллионов человек), а также массовое восстановление лесов, произошедшее в результате заброшенных сельскохозяйственных угодий, значительно снизили уровень CO₂ в атмосфере [7].

В малый ледниковый период также наблюдалась значительная вулканическая активность. Действительно, после извержений вулканов часто регистрируется заметное похолодание или непредсказуемая погода, так как пепел и тефра[55], выбрасываемые в атмосферу, блокируют солнечные лучи, иногда на протяжении нескольких лет. Однако, как и в случае с солнечными пятнами, учитывая их довольно специфические и относительно кратковременные последствия, этого недостаточно, чтобы объяснить всю картину происходящего.

Возможными основными причинами малого ледникового периода стали небольшие и обычные колебания в орбите Земли и ее расстоянии от Солнца, а также изменения в течении и силе Гольфстрима – едва заметные сдвиги углов и траекторий, подобные взмаху крыльев бабочки на другом конце света, которые тем не менее имели огромные последствия. Однако записи о том, где происходило похолодание, насколько оно было значительным и когда именно, остаются неполными и фрагментарными. Данные гляциологии, палинологии (изучения пыльцы и спор), дендроклиматологии (анализ годичных колец деревьев для выяснения климатических условий) и археологические находки, служат косвенными показателями температуры и подвержены множеству местных факторов, многие из которых остаются неизвестными[56]. Эти источники представляют собой одиночные указания, чья полифония становится понятной лишь в ретроспективе.

В чем действительно могут согласиться все, так это в том, что это не было настоящее оледенение. Настоящие ледниковые периоды характеризуются значительными глобальными изменениями температуры, продолжающимися тысячелетиями. Температуры могут понижаться на десятки градусов, а не на доли. Целые экосистемы уничтожаются, моря, реки и земли покрываются льдом, а новые земли возникают на месте когда-то существовавших морей. Реальные ледниковые периоды оставляют глубокий след в ледяных щитах мира. Последний настоящий ледниковый период длился десятки тысяч лет, и его следы четко задокументированы в тех образцах льда, где он достаточно древний. «По сравнению с изменениями, происходящими в настоящие ледниковые периоды, так называемый малый ледниковый период является весьма кратковременным и незначительным климатическим и социальным сдвигом», – писала одна группа исследователей в журнале Astronomy & Geophysics [8]. Таким образом, в широком контексте климатических данных, это небольшое похолодание, охватывающие едва ли полтысячи лет малого ледникового периода, выглядит тривиально. Это можно назвать в лучшем случае аномалией.

Было ли это время ледниковым периодом или нет, но оно заметно повлияло на человеческий опыт. В эпоху неурожая голод провоцирует беспорядки; холод приносит редких паразитов и болезни, к которым ослабленное население оказывается почти беззащитным [9]. Когда реки замерзают, корабли не могут выходить в рейсы, а значит, еда и прибыль не поступают. Ресурсы исчезают. Все это – события, способные кардинально изменить жизнь.

В 1626 году в Южной Германии град, за которым последовали арктические морозы, привел к аресту, пыткам и казням более 900 мужчин и женщин, подозреваемых в том, что они вызвали бедствие колдовством. В начале своей книги «Глобальный кризис: войны, изменение климата и катастрофы в XVII веке» Джеффри Паркер представляет впечатляющую коллекцию свидетельств о малом ледниковом периоде. Например, из записки чиновника Ост-Индской компании в Сурате, Индия, 1631 года: «Времена так ужасны, что никогда за всю память человеческую не происходило подобного голода и смертности». Или из дневника Лу Шуи, написанного в Южном Китае в 1641 году: «Цзяннань никогда не испытывал подобного бедствия» [10].

К 1640-м годам поселенцы в Массачусетсе выражали удивление по поводу «холода столь великого и постоянного», а избыток замороженной воды в некоторых частях света в 1640-х годах отражался засухами в Мексике, Индонезии, Египте, Сенегамбии, Нигере и Анголе. А вот Ганс Хеберле, который писал из Ульма в Германии в 1660 году: «Это была такая суровая зима, что никто не мог припомнить, чтобы была другая похожая… только после Пасхи крестьяне смогли выйти в свои поля и начать работать».

Таким образом, Сэмюэль Пипс и Джон Ивлин были лишь двумя из множества голосов, описывающих последствия малого ледникового периода. Но их свидетельства выделяются среди какофонии страданий и лишений. Их краткие рассказы о катании на коньках символизируют перемену в нашем восприятии льда. В предыдущих разделах этой книги лед служил формирующим элементом нашей среды, средством, через которое прошлое общается с нами, или просто чем-то, что происходило вокруг нас. Здесь же наше отношение к нему становится динамичным и многослойным.

Учитывая, что малый ледниковый период занимает значительное место в записанной истории, она станет фоном для многих событий в этой книге. Тем не менее в этой главе я хочу сосредоточиться на одном ее аспекте: карнавальной атмосфере, хаосе и рождении ледяных празднеств, сопровождавших морозные зимы того времени. Когда Пипс и Ивлин наблюдали за катанием на коньках, они видели перед собой нечто большее – веселье и радость.

* * *

Сколько первых раз мы переживаем в этом мире, когда происходит нечто удивительное, что мы никогда прежде не видели? Слова Пипса ясно указывают на то, что это была его первая встреча с людьми, катающимися на коньках, но они также доказывают, что сама идея не была для него нова. Катание на коньках существует уже давно: первое письменное упоминание на английском языке принадлежит монаху по имени Уильям Фицстефен, писцу Томаса Бекета в Кентерберийском соборе в XII веке. В своей книге «Жизнь святого Томаса», написанной в 1170-х годах, он рассказывает о своем визите в Лондон:

«Когда огромное болото, омывающее северные стены города, замерзает, толпы юношей собираются, чтобы весело провести время на льду. Одни, разгоняясь бегом, скользят боком, широко расставив ноги, по обширному пространству льда. Другие же мастерят сиденья изо льда, похожие на жернова, и их тянут за собой несколько ребят, которые бегут вперед, держась за руки. Иногда они, сильно разогнавшись, поскальзываются и падают все одновременно лицом вперед. Есть и такие, кто более искусен в ледовых забавах: они привязывают к своим ногам берцовую кость животных, закрепляя ее под лодыжками, и, держа в руках окованные железом шесты, время от времени ударяют ими по льду и несутся вперед быстро, словно птицы в полете или снаряды, выпущенные из мангонели [вид осадной машины или катапульты]» [11].

Мы можем заглянуть еще глубже в прошлое. Начиная примерно с 2000 года до нашей эры жители Северной Европы привязывали кости к ногам, чтобы скользить по замерзшим просторам. Такой способ передвижения считался быстрым и эффективным. Археологические находки в Скандинавии и России указывают на то, что катание на льду могло появиться одновременно в нескольких местах. Однако исследование 2008 года назвало Финляндию наиболее вероятной родиной этого занятия. Исследователи Федерико Форменти и Альберто Э. Минетти пришли к выводу, что плоский рельеф Финляндии и ее многочисленные длинные, узкие озера, покрытые зимой льдом, – в то время самая большая естественная зона для катания в мире – позволили финнам первыми разработать костяные коньки, которые позволяли сильно сэкономить усилия при передвижении [12]. Но это лишь одна из гипотез. Другая теория предполагает, что катание на коньках было изобретено во втором тысячелетии до нашей эры на степных равнинах, простирающихся от Северного Причерноморья до Среднедунайской низменности. В исследовании 2007 года утверждается, что древние костяные коньки имели всего лишь 25 % эффективности современных, но также отмечается, что они, вероятно, стали первыми средствами передвижения, позволившими человеку максимально использовать биомеханические возможности своей мышечной системы [13].

Кости для древних коньков специально обрабатывали, чтобы они лучше служили своему предназначению: лишние выступы срезались, а поверхность выравнивалась, чтобы на ней можно было уверенно стоять. На многих из них сверлили отверстия спереди и сзади, через которые продевали кожаные ремни для крепления к обуви. Кость была естественным предпочтением для лезвий. «Маслянистая поверхность костей животных образует природный восковой слой, который снижает трение при скольжении», – рассказал Форменти в интервью National Geographic News, после того как попробовал реплики костяных коньков на катке в Италии [14]. Для изготовления лезвий идеально подходили длинные пястные, плюсневые или лучевые кости коров или лошадей, что в человеческом организме соответствует костям кистей, стоп и предплечья. Но для движения вперед использовались палки, поскольку форма этих костяных лезвий не способствовала естественному скольжению, как у современных коньков.

Почему же коньки скользят по льду? Долгое время считалось, что скольжение происходит из-за того, что давление лезвия на лед превращает небольшое количество льда на поверхности в смазывающую воду. Вскоре же выяснилось, что этого давления недостаточно. Была выдвинута другая теория: трение между лезвием и льдом вызывает его нагрев и плавление, что и позволяет конькам скользить. Идея, что трение может создать скольжение, вызывает приятное удивление и выглядит достаточно парадоксально. Именно то, что ожидаешь от такого загадочного вещества, как лед. Действительно это так, но это еще не вся картина. Сейчас считается, что на поверхности льда существует очень тонкий слой молекул, у которых меньше связей между собой (всего две или три по сравнению с четырьмя в слоях под ними), что позволяет этим молекулам двигаться более свободно. Они динамично образуют подобный жидкости слой перекатывающихся молекул, когда над ними проходит конькобежец[57] [15]. Именно этот эффект вместе с трением создает скольжение.

В Китае, в эпоху династии Сун (960–1279), катание на коньках приобрело популярность не только как способ передвижения (в китайском языке катание на коньках также известно как «ледяные забавы» [16]), но и как форма развлечения. Ко времени династии Цин (1644–1912) коньки стали частью военной технологии после того, как Нурхаци (1559–1626), основатель первой династии Цин, создал конькобежный отряд в своих горных войсках. Такие войска каждую зиму проводили парады: 200 солдат, отобранных из батальона численностью 1600 человек и подготовленных к борьбе на скользком льду, выполняли маневры на коньках с одинарными или двойными железными лезвиями перед императорским двором. Кроме того, проводились соревнования, в которых участвовали до тысячи конькобежцев, устраивали смотры фигурного катания и масштабную игру в хоккей на льду с несколькими десятками участников.

События были увековечены на картинах и в словах. «Катающиеся скользили по льду, подобно падающим звездам или молниям», – гласит один из документов династии Цин [17]. Ледяным воинам династии Цин требовалось преодолевать огромные расстояния, как сообщается, до 350 километров в день – на своих коньках, при этом оставаясь готовыми к бою. Тем не менее именно голландцы, а не китайцы, считаются изобретателями металлического лезвия для коньков в 1500-х годах, которое они усовершенствовали до узнаваемой современной формы. Голландцы сделали катание на коньках популярным видом массовых развлечений и увековечили его в искусстве.

Самый ранний известный ледяной пейзаж в голландском искусстве, гравюра под названием «Падение Лидвины на льду», датируемая 1498 годом, также является первой известной иллюстрацией катания на коньках. Святая Лидвина родилась в Схидаме, к западу от Роттердама, в 1380 году. В возрасте 15 лет она столкнулась с другим конькобежцем на замерзшей реке, упала и сломала ребро. С этого момента, согласно житию, ей становилось все хуже и хуже, она начала постоянно поститься, ее парализовало, она теряла кожу и части тела, которые ее родители бережно хранили в вазе – типичные события, происходившие с будущими святыми средневековья. У ее постели начали происходить чудеса, и она стала целительницей и святой женщиной, дожив до 53 лет. Лидвина из Схидама ныне считается покровительницей конькобежцев.

Падение Лидвины на льду.

На гравюре Лидвина изображена лежащей на льду, ее левая нога во все еще застегнутом коньке выступает под неудобным углом. Ее поддерживают две женщины, а третья спешит к ней на помощь по ледяной поверхности. Вероятно, намеренно, ее обморок напоминает позу Марии на картине Рогира ван дер Вейдена «Снятие с креста», созданной около 1435 года. Неудивительно, что первое известное изображение катания на коньках появляется в религиозной картине – не потому, что катание на коньках имеет какое-либо особое отношение к святому, а потому, что западное искусство до середины XVI века было пропитано религиозными темами, в то время как портретная живопись и классические аллегории оставались на втором плане. Зима не воспринималась как самостоятельный элемент для изображения; подобным образом не учитывались жизнь крестьян и те пейзажи, в которых они существовали.

Питер Брейгель Старший (ок. 1525–1569) почти в одиночку изменил эту ситуацию. «Избавившись от остаточных традиционных ограничений, он сосредоточился исключительно на повседневных аспектах зимней активности и зимних пейзажах», – отмечает выдающийся критик Вольфганг Штехов [19]. В каком-то смысле Брейгель изобрел зиму. Кажется, что до появления таких картин, как «Охотники на снегу» и «Зимний пейзаж с конькобежцами и ловушкой для птиц», зима не была значимой и не заслуживала того, чтобы ее изображали. Именно на этих полотнах он впервые показывает нам этот сезон. Эти знаменитые работы были написаны в 1565 году, после самой суровой зимы за более чем 50 лет, одной из первых во все увеличивающемся спаде температур второго пришествия малого ледникового периода[58].

«Охотники на снегу» изначально входили в цикл «Времена года», художественную традицию, уходящую корнями в Средневековье, которая изображала занятия, характерные для каждого времени года. Однако конкретная тема «Охотников на снегу» была новаторской: на переднем плане открывается тяжелое положение, олицетворяемое охотниками, пробирающимися сквозь снег с опущенными головами, их собаки выглядят худыми и голодными. Они возвращаются лишь с унылым трупом лисы. В реке, находящейся ниже них под обрывом (и ниже явно не нидерландских горных вершин на заднем плане), водяное колесо застыло в неподвижности. Небо имеет «ледяной зеленоватый» оттенок, как описано в стихотворении Уолтера де ла Мэра «Зима Брейгеля» (Brueghel’s Winter)[59]. Возможно, это зимнее солнцестояние, неподвижная точка вращающегося мира, все вокруг стремится к неподвижности; трудно поверить, что жизнь возродится. Если у Брейгеля и присутствует мирское побуждение, то оно проистекает из чувства, что Бог оставил этот мир, таково ощущение и здесь. И снова де ла Мар:

Но не все на холоде впадают в отчаяние. На заднем плане, под ледяным зеленым небом, появляются ободряющие элементы: крошечные фигурки играют в хоккей и керлинг на замерзшем озере; трое маленьких детей гонятся за большим мальчиком по льду, а мужчина тянет за собой женщину в красном платье. Эти мелкие случайности досуга и игры изображены с теплотой и любовью. В «Зимнем пейзаже с конькобежцами и ловушкой для птиц» сцены зимнего веселья занимают центральное место, становясь более заметными на картине.

Популярность зимних сцен поражала воображение. В настоящее время известно как минимум 127 копий «Зимнего пейзажа с конькобежцами и ловушкой для птиц» Брейгеля, что, безусловно, свидетельствует, что общее количество оригиналов и копий может достигать тысяч: целый поток изображений, заказанных и полученных людьми, чья численность немногим меньше, чем население Нидерландов сегодня.

Заманчиво провести параллель между климатическими изменениями конца XVI века и возникновением зимнего пейзажа в живописи. Уход от религиозных тем можно связать с глубокими потрясениями в христианстве: с широкомасштабным иконоборчеством, последовавшим за Реформацией. Так и погода, которая надвигалась на Европу XVI века, требовала новых форм представления. Переменам в нашем отношении к божественному, друг к другу и к неживой природе – всем этим темам находилось место в искусстве. Брейгель чутко откликался на происходящее вокруг него.

Но, на мой взгляд, это не полностью объясняет их популярность. Зимние сцены не были бы так дороги, если бы они лишь запечатлевали страдания на холоде. Напротив, они дарили, даже своим современникам, воспоминания о волшебных преобразованиях снега и льда, а также отражали чувство единства и веселья, которые приносят зимние развлечения[60].

Сильно вдохновленный Брейгелем, Хендрик Аверкамп (ок. 1585–1634) обычно считается мастером зимних сцен Золотого века Нидерландов. Его первые датированные работы появились после особенно суровой зимы 1607–1608 годов[61], и его произведения пользовались широкой популярностью при жизни художника. Они продолжают радовать зрителей и являются важным историческим свидетельством. В каталоге выставки Рейксмюсеума «Хендрик Аверкамп: Мастер зимней сцены», состоявшейся в 2009 году, отмечается: «Прошло 400 лет, но наше восприятие долгих и холодных зим Золотого века по-прежнему во многом формируется рисунками и картинами Аверкампа» [20].

Это, отчасти, объясняется тем, что Аверкамп синтезировал ландшафт – или, точнее, зимний пейзаж – с жанром «мировой картины». В его «Зимнем пейзаже с конькобежцами» и других подобных произведениях изображены люди из всех слоев голландского общества, расставленные по замерзшим рекам и каналам: от богатых и знатных, одетых в роскошные меха и разъезжающих в санях, до прачек, устраивающих проруби во льду, нищих, пытающихся выжить в лютый холод, и замерзших лошадей, чьи тела поедают собаки и вороны. На заднем плане можно увидеть еще одно напоминание о смертельной способности сильных морозов – почти всегда видимые виселицы, сверкающие в зимнем свете[62].

Здесь обнаженные тела. Здесь любовь. Здесь смрад, смерть, пьянство и веселье. Голландское выражение «Slibberachtigheyt van’s menschen leven» прекрасно звучит и означает «скользкость человеческой жизни». В XVII веке ледяные пейзажи и катание на коньках стали символом этой неустойчивой погони за радостью: конькобежец, рискующий провалиться под лед, виделся аллегорией гедониста, балансирующего на грани греха [21]. В картинах Брейгеля и Аверкампа мы ощущаем это повсеместное скольжение – и в прямом, и в переносном смысле.

Вглядеться в ледяные пейзажи Аверкампа – значит погрузиться в зачарованную жизнь, словно в причудливый сплав «Где Уолли?», «Аббатства Даунтон», Иеронима Босха и шоу «Праздник на льду» (Holiday on Ice). Его персонажи замерли в живых, подвижных позах, созданных филигранными, почти невидимыми мазками кисти, а воздух вокруг них пронизан мягким светом бледного зимнего солнца, поэтому кажется холодным и живым одновременно. Аверкамп мастерски передает игру света и цвета, изображая снег и лед, используя серебристые оттенки и нежные отблески персикового и аквамарина. Лед, обычно голый и блестящий, словно холодное зеркало, отражает едва уловимые тени людей, скользящих по нему. Как отмечает каталог Рейксмюсеума, отражая следы коньков, Аверкамп буквально процарапывал их по еще влажной краске на холсте [22].

Аверкамп, безусловно, не был таким «серьезным» художником, как Брейгель, и уж точно не таким, как Рубенс или Рембрандт. Однако его картины громко говорят о его личной судьбе и о том, что значит быть живым. Скорее всего, Аверкамп был и глухим, и немым, и всю свою жизнь прожил с матерью. Его полотна, наполненные теплом и ощущением общности, трогательно намекают на это, показывая то чувство близости, которое, возможно, он сам никогда не испытал в полной мере. Был ли он «оставлен за бортом»? Если он действительно был сторонним наблюдателем – а именно такое ощущение создается его зимними сценами с их высоким горизонтом и приподнятой точкой обзора, – то, несмотря на это, он смог передать все радости зимы, поймав дух «ледовой лихорадки» [23], охватившей Нидерланды в его время и не ослабевающей до сих пор. Если Брейгель сделал зиму видимой, то Аверкамп превратил ее в настоящее представление. В его центре – катание на коньках. Ощущение свободы и веселья, которое излучают фигуристы, выписывающие узоры на льду или грациозно перекатывающиеся с ноги на ногу, кажется почти осязаемым – его узнает каждый, кто хоть раз вставал на коньки.

В картинах Аверкампа нет ничего мрачного. Может быть, он мог сосредоточиться на праздничных аспектах жизни благодаря своему успеху и, как сын аптекаря, довольно комфортному положению, которое уберегло его от нежелательных последствий жестокой зимы. Тем не менее его работы умело передают напряжение между свирепым холодом и радостью веселья. Или, возможно, сам лед – это неопределенное и противоречивое вещество, которое сохраняет баланс между этими полюсами. Один из современников Аверкампа выразил в своих строках двусмысленные свойства льда:

На картинах Аверкампа можно увидеть несколько человек, играющих в колф – игру, которую многие голландцы, рискуя вызвать гнев шотландцев, уверенно считают предшественницей гольфа[63]. Колф, что просто означает «клюшка», заключается в том, чтобы, ударяя железной или свинцовой клюшкой, провести по длинному полю маленький шарик, в прошлом изготавливаемый из вяза или бука, к заранее установленной цели, стараясь сделать это за как можно меньшее количество ударов. Конечно, есть множество других спортивных игр с клюшкой и мячом, которые могли бы претендовать на звание прототипа гольфа, но именно колф особенно выделяет ученый Стивен Дж. Х. ван Хенгел [25].

Он датировал первую игру 26 декабря 1297 года. Это событие состоялось в Лунен-ан-де-Вехт, в графстве Голландия, чтобы отпраздновать окончание шестимесячной осады замка, где скрывался подозреваемый в убийстве. Игра затем проводилась ежегодно в течение более 500 лет, вплоть до 1831 года[64]. Этот маршрут можно пройти и сегодня; он охватывает около 4,5 километра для четырех «луночек». Экспериментируя с репликами ранних клюшек и мячей для колфа, Хенгел предположил, что хороший удар мог бы пройти около ста метров, а количество ударов для этого поля могло составлять примерно 60 или 70 – что весьма сопоставимо с современными 18 лунками.

Игрок в колф. Ок. 1700 г. На английском рисунке, выполненном пером и чернилами, по мотивам голландской гравюры.

В правилах колфа не было ничего такого, что описывало бы его как игру, предназначенную исключительно для льда. Тем не менее большинство известных картин и гравюр, изображающих эту игру и датируемых с середины XVI века, показывают ее на льду, что может создать ложное впечатление. Хенгел предлагает интересное объяснение, ориентируясь на игроков: в Нидерландах существовало только одно общественное поле – в Харлеме, где трава подстригалась и поддерживалась в таком состоянии. Это делало игру в колф невозможной летом (как и ранний гольф в Шотландии, в который также играли осенью и зимой по той же причине). Лед же предоставлял гораздо более подходящую поверхность: замерзшие реки или каналы становились удобной альтернативой, позволяя избежать потери мяча в высокой траве и прекращения веселья на полпути к финишу.

Еще одним доводом в пользу льда как поверхности для колфа было то, что с ростом национального увлечения игра стала настоящим бедствием. Грязные уличные шалопаи играли в переулках, пьяницы – в тавернах, деревенские жители – на полях, а моряки – на причалах, блокируя улицы, причиняя людям вред, растаскивая грязь и пугая коров своими неуправляемыми клюшками и мячами. Азартные игры также приобрели повсеместный характер. Бесчисленные указания судей против колфа стали поступать с XIV века, пытаясь запретить этот спорт в черте города. Все это, за исключением азартных игр и потенциальной опасности для невинных прохожих (что можно было бы предположить, судя по скоплению людей на каналах в работах Брейгеля и Аверкампа), можно было бы избежать, играя на широком участке льда за пределами города. Колф стал спортивной сенсацией, настоящей страстью, а лед предоставлял людям возможность заниматься своим увлечением без страха нарушить общественный порядок или попасть в неприятности.

Около 1450 года колф появился на восточном побережье Шотландии, вероятно, благодаря голландским рыбакам, которые путешествовали в такие города, как Сент-Андрус (Хенгел с добротой признает, что шотландцы, вероятно, «изобрели» лунку). Затем, около 1700 года, в Нидерландах колф, казалось, неожиданно исчез. Хенгел не может предложить четкого объяснения этому, кроме как указать на появление kolf (до этого был colf) – аналогичной игры на двух игроков с клюшкой и мячом, в которую играли на поле длиной около 20 метров. Версия kolf для игры в крытых помещениях существует и сегодня.

* * *

Перед началом малого ледникового периода не было редкостью, что Темза в Лондоне покрывалась льдом. В 1824 году в амбициозно названном «Словаре хронологии, или Спутнике историка, представляющем собой подлинный реестр событий от древнейших времен до настоящего времени, с кратким изложением всеобщей истории и обширным списком самых выдающихся людей всех эпох» [26] была предпринята попытка составить исчерпывающий список таких случаев. В этом труде упоминается, что в 150 году нашей эры Темза замерзала почти на три месяца, а в 695 году, по словам Томаса Тегга, очевидцы сообщали о шести неделях ледяного покрова и палатках, установленных на льду. В 1086 году сильный пожар уничтожил значительную часть Лондона, причиной посчитали отопление домов, когда люди пытались согреться в суровые длительные морозы; а в 1205 году лондонская зима была настолько холодной, что замороженное пиво и вино распиливали на куски и продавали на вес [27]. Тегг также отмечает, что не только Темза страдала от жестоких холодов. В 359 году «Черное море [у современного побережья Турции] полностью замерзло на 20 дней, как и море между Константинополем и Скутари»[65]. А в 1207 году «Средиземное море замерзло, и торговцы перемещались с товарами в повозках» [28].

С наступлением малого ледникового периода частота заморозков заметно выросла. Между 1400 годом и сносом средневекового Лондонского моста в 1831 году (к этому мы вернемся позже) Темза замерзала полностью более 20 зим. В 1537 году король Генрих VIII и Джейн Сеймур прокатились на санях по ледяной поверхности реки от Уайтхолла до Гринвича, а в Рождество 1564 года (в год создания «Охотников на снегу») королева Елизавета I тренировалась в стрельбе из лука на льду. Несомненно, что в это время также катались и на коньках.

В обычные, «жидкие» времена река была центром коммерческой жизни Лондона. Когда она замерзала, лед становился ловушкой, выдавливающей жизнь из города, вся привычная деятельность уступала место борьбе за выживание. «Руки крестьянина, как и руки торговца, глубоко за пазухой», – как выражается аноним в «Великом морозе», памфлете, написанном после зимы 1607–1608 годов [29]. Этот краткий трактат знакомит нас с двумя персонажами: «Гражданином» Лондона и «Сельским гостем», которые, по сути, занимаются тем, что британцы любят делать с незапамятных времен: обсуждают погоду. Первый жалуется на «замороженные праздники», в то время как второй сетует на «холодные заботы» [31] «скользкого мира» [32].

Лед установился в неделю перед Рождеством 1607 года и быстро сковал Темзу. «Мороз создал на ней пол, который выглядит как грубо отесанный серый мрамор», – говорит Гражданин [33]. Спустя некоторое время, находясь в принудительном «замороженном отпуске», люди стали смелее и начали пересекать реку по «стеклянному мосту» [34] (это снова Гражданин). Лодочники, которые традиционно зарабатывали себе на жизнь перевозкой людей с одного берега на другой, начали брать плату на набережной за переход по льду; предприимчивые лодочники с противоположной стороны затем взимали деньги за возможность выйти обратно на берег. К началу января 1608 года люди уже «бурно овладели» [35] льдом и он стал футбольным полем и тиром. Возникла своего рода деревня, где были развлечения, еда и напитки. 8 января Джон Чемберлен, который знаменит своей обширной перепиской, написал:

«Над Вестминстером Темза полностью замерзла, и в день Богоявления архиепископ перешел по льду из Ламбетского дворца к королевскому двору. Ежедневно на льду устраивают различные фантастические забавы: однажды несколько молодых людей сожгли галлон вина прямо на льду и угостили всех прохожих. Однако наиболее удивительной была история о порядочной женщине, которая, как говорят, страстно возжелала, чтобы ее муж зачал ребенка с ней прямо на льду Темзы» [36].

Итак, ловушка льда стала своего рода освобождением.

Горожанин вспоминал стрельбу из лука, футбол, попойки и людей, которых брили прямо на льду Темзы. Он добавил: «Это место мастерства, где одни борются, другие бегают; и тот, кто справляется лучше всех, чаще всего падает первым. Это аллея, по которой можно идти без страха, хотя под тобой – самая настоящая опасность» [37]. Это больше не был тот Лондон, который люди знали, а странный, почти волшебный город, воплощающий всю неустойчивость человеческой жизни. Поскольку полиции не существовало, порядок поддерживали перевозчики, и светское общество перемешивалось с головорезами, феями и чудовищами в снежной сказке посреди зимней ночи.

В 1608 году река оставалась в своей «ледяной одежде» [38] до февраля. Затем лед начал таять, и празднества подошли к концу. Жизнь вновь вернулась в привычное русло. Зима 1607–1608 годов стала первой массовой лондонской ярмаркой, организованной на льду. В последующие 200 лет такие ярмарки превратились в традицию: всякий раз, когда река замерзала достаточно крепко, зимние ярмарки преображали город в место свободы и нарушений правил – нерегулируемое, эфемерное, освобожденное от обычного этикета и движимое прибылью праздника. Порядок переворачивался, а привычные нормы отступали[66]. Тот, кто лучше всех справляется, первым упадает… Фантастические эксперименты… По воде, что не вода, ты ходишь и не ходишь.

Следующая ледяная ярмарка прошла в 1620 году, а затем такие ярмарки проводились в 1683, 1688, 1709, 1715, 1739, 1788 и 1814 годах, каждая из которых размывала грань между риском и развлечением, и, помимо несколько непристойных занятий, предоставляла пространство для дебатов и интеллектуальных обсуждений. Эти ярмарки также стали грандиозными, хотя и недолговечными, местами торговли и активной жизни.

Возможно, самой холодной и самой грандиозной была ярмарка зимы 1683–1684 годов, когда река «застыла» с начала декабря до 5 февраля, а мощность льда достигала 45 сантиметров[67]. Ее называли «ярмаркой одеял», потому что лодочники натягивали полотна над скрещенными веслами, чтобы сделать навес-укрытие[68]. Лодки использовались как сани, извозчики предлагали поездки по льду, а торговцы устанавливали палатки и магазины. Сэмюэл Пипс катался на коньках с Нелл Гвин, любовницей короля, а сам Карл II посетил ярмарку и отведал жареного быка, приготовленного на реке. Джон Ивлин записал в своем дневнике, что там проходили «травля быков, скачки на лошадях верхом и в экипажах, кукольные спектакли и интермедии, обжорство, пьянство и другие непристойные развлечения, так что все казалось триумфом вакханалии или карнавалом на воде, в то время как жизнь на суше была суровым испытанием» [39]. А в анонимном стихотворении говорилось: «Люди пьют, не боясь утонуть, / Больше напитков, чем под водой рыбы пьют» [40].

Среди других забав на ледовых ярмарках за три столетия их существования были боулинг, метание палок в петуха (при этом в привязанного петуха бросали палки, пока тот не погибал), медвежьи бои, плотские утехи и «Голландская причуда» – вращение в кресле или лодке, привязанной к столбу, что стало предшественником современных каруселей.

Скандальное двустишие, упомянутое выше, вряд ли сравнится с творениями Шекспира, но само его существование удивительно: как и многие другие сувениры с ледовых ярмарок, оно было напечатано прямо на льду замерзшей Темзы. Печатные станки стали одной из главных достопримечательностей каждой ярмарки после 1683 года, привлекая толпы и создавая оживленную, местами дерзкую атмосферу, подобную той, что царила в лондонских кофейнях.

Кофейни, ставшие популярными в Лондоне и других английских городах в середине XVII века, славились интеллектуальными дебатами: их называли «пенсовыми университетами», где, подстегнутые кофеином, а не притупленные алкоголем, завсегдатаи могли вести дела, читать новейшие радикальные памфлеты или слушать выступления инакомыслящих. Однако к 1680-м годам король Карл II, некогда символ вольной Реставрации, начал ограничивать эту свободу выражения. Но, как пиратские радиостанции, вещающие с заброшенных морских укреплений, или казино на кораблях в международных водах, замерзшая река, пусть временно, находилась вне закона. Один историк описывает эти ярмарки как «разнородное и изменчивое пространство» [41], где свободно циркулировали печатные материалы.

«Фростиана», объемная и красиво названная книга обо всех ледяных явлениях, была выпущена с фронтисписом, напечатанным на реке во время ярмарки 1814 года. В одном из запоминающихся отрывков, посвященных ненормальным зимам малого ледникового периода, она рассказывает, как в 1809 году:

«Мальчик, служивший мистеру У. Ньюману, мельнику из Лейберна, недалеко от Моллинга, зашел в поле, называемое Сорок Акров, и увидел множество грачей, собравшихся на земле очень близко друг к другу. Он крикнул, чтобы прогнать их, но птицы, похоже, не испугались. Он начал бросать снежки, чтобы заставить птиц подняться, но они так и остались на месте. Удивленный таким явным равнодушием, он подошел к ним и действительно подобрал 27 грачей; а также в разных частях того же поля он нашел 90 жаворонков, фазана и канюка. Причиной неподвижности птиц стало редкое для этого климата явление: в четверг днем лил сильный дождь, который, замерзая у поверхности земли, полностью покрыл тела птиц слоем льда, лишив их возможности двигаться. Несколько жаворонков погибли от сильного холода. Канюк, будучи сильным, изо всех сил боролся за свою свободу, сломал ледяные оковы и сумел вырваться на волю» [42].

Учитывая крамольные взгляды, неудивительно, что замерзшая Темза привлекла внимание одного из самых проницательных умов XVIII века – Джонатана Свифта [43]. В 1714 году, после смерти королевы Анны, политичеcкие трудности преследовали его, поэтому он покинул Лондон и нашел убежище в Дублине (не подозревая, что больше никогда не вернется). Его близкие союзники из партии тори, граф Оксфорд и виконт Болингброк, были либо заключены в Тауэре, либо в бегах, обвиненные в государственной измене (или, возможно, действительно замышлявшие ее). В 1716 году он опубликовал малоизвестный памфлет, в котором образ замерзшего Отца Темзы в суровую зиму 1715 года (которую он не мог видеть своими глазами) становится метафорой для недуга, по его мнению, охватившего английское и ирландское государство:

Ледовые ярмарки, конечно, несли и другие, более непосредственные опасности для посетителей. Один анонимный памфлет 1683 года рассказывает о двух женщинах, которые переоделись в мужчин, чтобы кататься на коньках без сопровождения. Их схватили два конькобежца, переодетых в женщин, которые надругались над замаскированными женщинами [44]. В 1715 году необычно высокий прилив поднял лед на четыре метра, затопив расположенные вдоль Темзы склады, в то время как ярмарка продолжала свою работу выше. А в 1739 году, который записями отмечен как особенно смертоносный, смельчак «летающий человек» [45] разбился насмерть, рухнув с высоты над замерзшей рекой Северн, когда его канат лопнул во время выступления перед толпой на ярмарке в Шрусбери, – это показало, что, хотя некоторые законы могли быть нарушены, закон тяготения оставался в силе. В том же году буря на Темзе сорвала лодки с причалов и протащила их через лед, что привело к множеству смертей. Также во время ярмарки знаменитая бродячая торговка горячими яблоками по имени Долл провалилась под лед, и ее судьба была описана в современном стихотворении:

Позже на той же ярмарке целый участок льда на Темзе разрушился, унося с собой торговые лавки и людей[69]. В 1788 году замерзшее судно, пришвартованное у паба в Ротерхите, ночью сдвинулось, вырвав балку и разрушив здание, унеся жизни пятерых спящих людей.

1814 год стал последней ледовой ярмаркой в Лондоне и, оглядываясь назад, создается ощущение прощального восторга. После того как река замерзла, празднования начались между мостами Лондонским и Блэкфрайерс 1 февраля, во вторник. Печатные прессы снова были развернуты, а по льду прошел слон. В субботу утром появились первые признаки оттепели, что побудило прессы работать вдвое быстрее – по крайней мере, один из них находился на службе самой реки, которая должна была написать письмо:

«Госпоже Табите Оттепели

Дорогая тающая дама,

Отец Мороз и сестра Снег сковали мои берега, воздвигли идола изо льда на моей груди, и все парни Лондона пришли повеселиться. Поскольку вы любите озорство, порадуйте толпу несколькими шутками, нанеся внезапный визит, и снищите молитвы бедных с обоих берегов.

Отпечатано в моей типографии 5 февраля 1814 года, Томас Темза» [47]

К утру воскресенья большинство людей уже упаковали вещи и уехали, но некоторые праздношатающиеся не хотели, чтобы веселье заканчивалось. Некоторые источники сообщают, что несколько пьяных человек попали в воду, когда их палатку унесло на рыхлом льду и ударило о мост. Другие же пишут, что выше Вестминстерского моста двое мужчин стояли на льду, который откололся во время прилива, и, махая руками в попытке позвать на помощь, они потеряли равновесие и утонули.

Почему больше не было лондонских зимних ярмарок после 1814 года? Несомненно, к середине XIX века климат начал меняться, но, скорее всего, главной причиной стал сам Лондонский мост. Средневековый мост, построенный в 1209 году, имел 19 арок (нынешний – три) и большие защитные камни у основания каждой арки, которые замедляли течение на мелководье выше моста и местами создавали подобие плотины, что способствовало замерзанию реки. Когда лед все же образовывался, маленькие арки задерживали льдины, унесенные неторопливым течением, что еще больше способствовало полному замерзанию. В 1831 году начался снос средневекового моста, а создание каменных насыпей (например, набережной Виктория, завершенной в 1870 году) облегчило движение по Темзе, и с тех пор река больше не замерзала до конца.

Эпоха зимних ярмарок, с их опасностями и развлечениями, с метанием палок в петухов и уличными парикмахерскими, зажаренными быками и крамольными листовками на льду, – все это скольжение человеческой жизни ушло в прошлое.