Орополитика, сущ. – альпинизм с политической целью.

Не только эта страна, но и весь мир, по сравнению с познаниями в других областях природы, обладает скудными знаниями о снеге и льде. И это удача, ведь тот, кто разберется в этом первым, может получить огромное преимущество.

«В прошлое воскресенье мальчик был спасен в последний момент от неминуемой гибели в воде. Он ступил на только что образовавшийся лед на реке Инн, ниже гарнизонного госпиталя, и провалился. К счастью, его вытащили смелые товарищи» [1].

Эти три предложения – весь текст заметки, опубликованной 9 января 1894 года в газете Donau-Zeitung[206], освещавшей события в приграничном баварском городке Пассау. Совершенно заурядный случай, типичная короткая новость, ради которых и существуют местные газеты. И все же этот инцидент мог изменить ход XX века.

От забвения этот случай спасает еще одна историческая сноска: в 1892 году австрийский таможенник получил повышение и новое назначение в Пассау, куда переехал вместе с женой и маленькими детьми. Их новый дом – квартира в здании, принадлежавшем местной семье Кюбергеров, всего в 50 метрах от реки. Звали этого человека Алоис Шикльгрубер, но несколькими годами ранее он добился официального признания своего отчима, Иоганна Гайдлера, своим биологическим отцом. Когда власти зафиксировали смену фамилии, в документах допустили ошибку, и он стал Алоисом Гитлером. Редкое имя, но, к несчастью, не единственное в истории.

Долгие годы в Пассау передавали из уст в уста историю, как Иоганн Кюльбергер, сын домовладельца семьи Гитлеров, когда-то вытащил маленького Адольфа из реки. Сам Кюльбергер, ставший впоследствии органистом и хормейстером, признался в этом своему преемнику в кафедральном соборе Пассау. Говорят, он сожалел о своей милосердной ошибке, ставшей смертным грехом, до самой кончины. Но лишь в 2012 году, когда был обнаружен газетный фрагмент, появилась хоть какая-то возможность подтвердить эту легенду.

Как известно, Гитлер так и не научился плавать. В зрелые годы он избегал Пассау, опасаясь, что здесь могут раскрыться его неблагородные корни, – вместо этого он предпочитал замок неподалеку. Но, похоже, сам эпизод с падением в реку его ничуть не задел. А если бы те юные товарищи оказались в меньшей степени христианами или менее смелыми? Тогда перед нами открылся бы целый мир альтернативной истории.

Во многих предыдущих главах мы уже видели, как лед на протяжении истории был грозным препятствием, определяя границы нашего мира. Но есть и геополитическая закономерность: войны часто ведутся за границы – а порой и прямо на них. До XX века, чтобы атаковать или защищаться, противникам приходилось находиться в непосредственной близости друг от друга. Война требовала близости – к местам, где жили люди, и к центрам власти. Катапульты и пушки не стреляют далеко.

Вот почему обширные ледяные пространства долгое время служили естественным охладителем для горячих военных амбиций. В 1812 году Наполеон узнал об этом на собственном горьком опыте: после взятия Москвы он медлил с отступлением на запад, и зима сомкнула над его армией свои смертельные объятия. Температура опускалась до –37 °C, лошади падали и ломали ноги, не будучи подкованы для движения по льду, а солдаты погибали от обезвоживания – ведь жидкой воды не было.

Близость к центрам власти – или ее отсутствие – объясняет, почему США и Россия смогли веками существовать бок о бок там, где Сибирь почти касается Аляски. В этих землях просто нечего захватывать, некому вести войну и невозможно поддерживать жизнь тех, кто бы попытался[207].

Тем не менее в начале XX века все изменилось. Современная индустриальная война перестала требовать непосредственной близости к противнику. Чтобы нанести удар, уже не нужно было находиться рядом. И тогда огромные ледяные пространства обрели новую стратегическую ценность для некоторых западных держав – ценность, никак не связанную с их ресурсами или географическим положением. Война затягивала людей в места, куда в мирное время они бы никогда не отправились. Теперь важной становилась не близость к врагу, а вынужденная близость к самому льду. Он превращался в укрытие, в тактическое преимущество, в смертельную ловушку – и даже в самостоятельного врага.

* * *

Когда в июне 1914 года в Сараево был убит эрцгерцог Франц Фердинанд, что положило начало Первой мировой войне, Италия поначалу предпочла сохранять нейтралитет. С 1882 года она входила в Тройственный союз с Германией и Австро-Венгрией, но ее отношения с империей Габсбургов оставались натянутыми. На северной границе Италии австрийские владения тянулись через Альпы, а на востоке граница неустойчиво петляла по равнинам Фриули и поднималась к подножию Юлийских Альп, оставляя Венецию и всю область Венето, с точки зрения итальянцев, в опасной уязвимости.

В 1915 году Италия разорвала союз и вступила в войну на стороне Антанты, соблазненная обещанием территориальных приобретений, которые многие считали исконно итальянскими. Главными из них были Тренто и регион Трентино–Альто-Адидже (австрийский Южный Тироль), а также портовый город Триест. Италия также рассчитывала расширить свои владения на Адриатике и усилить влияние в Албании. Генералы мечтали о стремительном и легком походе, который приведет их к Рождеству с победой в Вену.

Они не могли ошибаться сильнее.

Сразу же на более ровной местности на востоке итальянская армия столкнулась с яростным сопротивлением австрийцев, которые успели подготовиться к наступлению. Сотни тысяч были убиты, миллионы ранены в боях на Изонцо (ныне река Соча в Словении) с июня 1915 года по ноябрь 1917 года. Эрнест Хемингуэй, который был водителем скорой помощи в районе Пьяве, позже описал Итальянский фронт как «самую колоссальную, кровавую, плохо организованную бойню» [2]; однако в некотором смысле молодой, еще не совсем журналист, он упустил самую важную историю. На границе между Австрией и Италией, где она тянется с востока на запад, возвышаются Доломитовые Альпы, горные хребты Адамелло–Пресанелла и Ортлес–Чивидале, почти 4000 метров в высоту. Это один из самых малоизвестных уголков Первой мировой войны, куда не доходила гибель, царившая в равнинных районах, но который в своем роде был еще более зрелищным и бессмысленно бесчеловечным. Здесь итальянцы и австро-венгры вели отчаянную, неземную битву, известную как Белая война.

К моменту, когда итальянцы мобилизовались на этом альпийском фронте, австрийцы уже отошли от своих равнинных укреплений и устроили оборону, разместив оружие и войска на стратегических точках, высоко на скалистых хребтах и на вершинах гор. Это был, как сказал Гюнтер Лангес, тирольский солдат, альпинист и писатель, «фронт среди камней и льда» [3].

Поскольку обе стороны сосредоточили свое внимание на других участках фронта (итальянцы – на Изонцо, австрийцы – на Трентино), ни одна из армий не была хорошо обеспечена в этих горах, и поддержание позиций и снабжение войск становились огромной проблемой. Каждое орудие, каждый снаряд, каждая доска для постройки и бревно для растопки, каждая банка с едой, каждый литр воды и бутылка шнапса – все это нужно было как-то доставить туда. Австрийские солдаты, часто местные тирольские охотники, которые буквально были дома в этих местах и хорошо обращались с винтовкой, имели в качестве союзника сложную топографию этих мест. Итальянцы располагали большим числом солдат, но это мало что значило на таком рельефе. Моторные транспортные средства также были бесполезны. Итальянские командиры получили приказ двигаться вперед, но, не подготовленные к войне в горах, они совершали элементарные ошибки: например, в начале боевых действий у солдат не было белой камуфляжной одежды, из-за чего их легко подстреливали, когда они пересекали ледники или снежные поля ниже австрийских позиций.

Это была война контрастов: дальнобойные обстрелы и динамит, а также ближний бой между маленькими группами. Две армии растянулись по опасному, изрезанному рельефу, часто находясь на высоте более 3000 метров; горстки людей в примитивных хижинах или даже пещерах, расположенных на скалистых вершинах, отвечающих за ценную артиллерию, прожектора и телеграф. Это были не сражения, а долгие моменты изнеможения и крайней напряженности, прерываемые короткими вспышками трудной, смертельной активности. Итальянцы не могли значительно продвинуться вперед; австрийцы не могли сделать больше, чем удержать свои позиции. Иногда одна из сторон захватывала хребет или вершину; иногда в ходе вылазки ее забирали обратно. Ни одна сторона не добивалась значительных успехов, и наступил неопределенный тупик.

Возможно, ситуация была сначала новой, лишения – благородными, виды в ясные дни – утешением, но со временем все стало абсурдным. Пример: когда австрийцы узнали, что итальянцы готовятся занять 3851-метровую вершину Кёнигшпитце (ныне известную как Гран Зебру), они поспешили сделать то же самое, в результате чего две армии столкнулись лицом к лицу, а затем разбили лагеря всего в 150 метрах друг от друга, на высоте более 3,5 километра над уровнем моря.

Кёнигшпитце, в горах Ортлер, была самой высокой постоянно занятой точкой войны. И когда приближалась зима 1915 года, стало ясно, что обе стороны будут бороться с третьим врагом: самой природой. Снег, лед и ревущие бури обрушились на изолированные вершины. Холод и недоедание стали страшной платой.

В ста километрах к востоку стоит Мармолада на высоте 3343 метра – самая высокая гора в Доломитовых Альпах. Она возвышается над важным перевалом, по ее склонам стекает большой ледник, и это была ключевая стратегическая точка. Весной 1916 года австрийцы заняли несколько позиций близ вершины. Тогда итальянцы штурмовали хребет Сераута на массиве, который доминировал над важной линией снабжения через ледник. Для австрийцев это было большой проблемой. Каждый, кто вез припасы на передовые позиции, становился мишенью.

Один из инженеров империи, Лео Хандль, предложил использовать трещины и пещеры ледника как укрытия, а затем начал прокладывать между ними ходы. К осени 1916 года в леднике было вырыто более восьми километров туннелей. Как он объяснял: «К сожалению, ценные взрывчатые вещества быстро исчерпались, но мы компенсировали это тем, что использовали ледорубы и буровые инструменты настолько эффективно, что за 24 часа непрерывной работы могли продвигаться на шесть-восемь метров. Все было готово осенью 1916 года. От деревянных хижин, построенных в открытых трещинах в подходящих местах посреди ледника, мы прокладывали туннели в двух направлениях» [4].

В этом Хандль был пионером. Никто не понимал льда, не знал, как движутся ледники и какие могут быть опасности. Никто не осмеливался отправлять людей в ледник. «Траншеи пересекались во всех направлениях под ледником Мармолада», – писал Гюнтер Лангес. «Посты прослушивания, наблюдатели и наблюдательные пункты располагались так, чтобы смотреть в сторону противника, у входа в туннели. Это был фронт, буквально поглощенный льдом, над которым, как единственные признаки человеческого присутствия, тянулись сверкающие железные веревки канатных дорог» [5].

Таким образом, австрийцы смогли обеспечить себя провизией, защищались и находили укрытие во льду. В своем максимальном размахе Айсштадт – «Ледяной город» – состоял из примерно 12 километров туннелей, расположенных на глубине до 50 метров под поверхностью льда, их требовалось постоянно подправлять и обслуживать, так как ледник сдвигался и перемещался над ними. Из его самого нижнего входа Айсштадт поднимался более чем на тысячу метров, достигая 3259 метров над уровнем моря. Солдаты, совершавшие трех с половиной часовой марш на вершину, следовали через лабиринт по указателям, а мостики, галереи и другие сооружения носили названия – например, трещина Кайзера Франца Иосифа или Кернтнерштрассе (в честь венской улицы, которая считалась конкурентом Оксфорд-стрит и Елисейским полям), – проходя мимо укрытий, складов, туалетов, казарм, госпиталя, телефонной станции и даже часовни. Но горе тому, кто позволил своей лампе потухнуть, пока шел. Только часть сооружений была освещена электрическими лампами, питаемыми паровой машиной, расположенной в поселении Канацеи, и то лишь в течение короткого периода войны. Солдаты во тьме могли легко сбиться с пути или упасть с выступов.

Многие также заболевали от холода и сырости. Ревматизм, подагра и боли в суставах были обычным явлением, а несмотря на вентиляционные системы и шахты, ведущие на поверхность, дым от печей делал воздух удушающим. Но, пожалуй, худшее – осознание того, что ты живешь в недрах загадочного существа и что сами эти пространства, которые тебя окружают, могут сдвигаться, деформироваться или быть разрушены без всякого предупреждения.

Тем не менее это было лучше, чем находиться снаружи, где в любой момент можно было попасть под огонь или оказаться поглощенным лавиной. Внутри ледника температура постоянно держалась около нуля, что было улучшением по сравнению с бушующими бурями и 30-градусным по Цельсию морозом снаружи. «Мы получили уникальные знания о тайнах ледника, – писал Лангес, – о его трещинах, его движениях зимой, когда лед хрупкий и ломкий, и летом, когда он становится пластичным. Мы обнаружили потребности, о которых не думал ни один ученый, ни один гляциолог или альпинист… В таких условиях почти каждый становился натуралистом» [6].

Зима 1915 года была суровой, но зима 1916/17 года стала одной из самых жестоких среди когда-либо зафиксированных. Снег начал падать еще в сентябре, и эти высокогорные форпосты приняли на себя основную тяжесть снежных бурь. На некоторых участках фронта, по оценкам, склоны гор были покрыты снегом толщиной от восьми до 12 метров. Австрийцы использовали русских военнопленных для расчистки долинных дорог, которые обслуживали канатные дороги, жизненно важные для снабжения войск, но как только снежный покров достигал четырех метров, транспорт часто был вынужден пробираться через снежные туннели. Почти все лошади погибли. На высоте солдаты проводили большую часть дня, выкапываясь из своих казарм, а затем выходили в патрули и возвращались с обморожениями и снежной слепотой[208].

«Даже артиллерия больше не стреляла, потому что снаряды в основном падали в снег, не поражая цели», – записал один солдат в своем дневнике. «Персонал лежал заваленный снегом внизу всю зиму и убивал время, спя и играя в карты» [7].

13 декабря 1916 года резкое потепление вызвало сход огромной лавины над имперскими казармами, построенными на вершине Гран-Поз на Мармоладе. Лавина унесла жизни около 270 австрийских и боснийских солдат. Деревянные казармы были расположены вдали от вражеского огня, но под снежным карнизом; восемь дней до этого австрийский капитан Роберт Шмид, увидев, как накапливается снег, попросил разрешения перевести своих людей в другое место. Запрос был отклонен. Лишь около 40 тел удалось извлечь. Ранее, в 1916 году, сам Шмид издал указ, запрещающий хоронить тела в леднике, чтобы не загрязнить питьевые воды, и потому этих погибших солдат одого за другим спускали в долину. Оставшиеся тела же более 200 человек, разбросанные по огромной территории опасного и труднодоступного рельефа, были обречены на ледяную могилу.

В тот же день лавины обрушились на множество итальянских и австро-венгерских позиций, а в донесениях того времени утверждается, что обе армии преднамеренно обстреливали нестабильные снежные образования, стремясь похоронить врага под обвалами. По разным оценкам, в Белую пятницу[209] и в последующие дни в лавинах погибли около 2000 солдат. Европейский центр среднесрочных прогнозов погоды назвал это «одной из самых страшных метеорологических катастроф в истории» [8].

Сегодня об этом событии редко вспоминают, оно почти не оставило следа в памяти поколений. Но утверждать, что эта трагедия была затенена самой войной, – значит перевернуть все с ног на голову. Скорее наоборот – война на Альпийском фронте оказалась заслонена природной катастрофой. «Больше людей погибло от лютого холода, обморожений, болезней и лавин, чем от вражеского огня, – отмечает археолог Марко Балби. – По некоторым подсчетам, две трети всех смертей на этом участке фронта были вызваны именно этим» [9].

В начале 1917 года итальянский солдат Джузеппе Унгаретти, поэт, писал: «Снег – подлинный знак траура; не знаю, почему на Западе выбирают черный. И в этом китайцы оказались мудрее. Черный пробуждает во мне ощущение тайны, страха, бесконечности, Бога, вселенской жизни. Но белый… Белый несет чувство завершенности, леденящий холод смерти» [10].

Как же отчаянно должно было быть там, в горах, в те зимы – окруженным враждебностью и смертью, запертым в заведомо бессмысленной борьбе. Неудивительно, что существует так много свидетельств братаний и случаев, когда солдаты сами прекращали огонь по врагу. Оказавшись вместе в изоляции, отрезанные от мирной жизни, в этом тесном, лишенном красок мире, они, должно быть, испытывали особую, непохожую на обычную солидарность.

После успеха Хандля на Мармоладе австрийцы начали использовать ледяные тоннели не только для обороны, но и для нападения. Особенно примечателен их замысел на Монте-Кристалло – 3434-метровой вершине массива Ортлес, которую итальянцы заняли в октябре 1916 года. Северный склон, покрытый льдом, не оставлял возможности для прямого наступления, и тогда австрийцы решили действовать иначе: в течение пяти месяцев они вручную – кирками, лопатами и бурами – прорубили тоннель длиной в два километра, переместив при этом 4000 тонн льда. Взрывчатку использовать было нельзя – это бы выдало их замысел. Они не знали, насколько близки к цели, пока 17 марта 1917 года один из итальянских солдат случайно не проломил лед и не провалился прямо в тоннель. В тот момент австрийские рабочие как раз ушли на обеденный перерыв, но именно этот несчастный случай запустил боевые действия раньше, чем кто-либо ожидал. Особенно сам несчастный итальянец.

Итальянская армия славилась своим инженерным мастерством: ее инженеры проложили в скалах Доломитовых Альп сложнейшую сеть галерейных дорог и снабженческих тоннелей. Так что, едва разобравшись в новых правилах этой игры, итальянцы немедленно включились в нее. Одним из их самых впечатляющих достижений стал грандиозный тоннель через ледник Адамелло – 5,2 километра длиной, с 25 мостами над ледниковыми трещинами. Он обеспечивал движение упряжек с собаками и ослов, тянущих сани с припасами к передовым позициям. А неподалеку от горы Гран Зебру, на глубине 20 метров под поверхностью ледника Зебру, они прорубили снабженческий тоннель, достаточно широкий, чтобы в нем могла пройти узкоколейная железная дорога. Она соединяла штаб Капанна-Милано со стратегически важными позициями на перевалах выше.

Тот самый штаб, как и многие другие каменные военные постройки в этом районе, теперь стал горным приютом. Именно оттуда, на рассвете, я отправился в путь к леднику Зебру вместе с другом, Томом Изиттом, историком этих высотных сражений, чтобы взглянуть на некоторые из сохранившихся мест. Разобраться в сложной топографии этих боев непросто даже по карте, но, шаг за шагом пробираясь через хаос пиков, ледников и осыпей, мы начинали видеть логику. Постепенно становилось яснее, в каких мучительных условиях проходила эта извилистая линия фронта. Всюду, пока мы в течение нескольких дней пробирались через заснеженные перевалы, лежали следы ушедшей войны – ржавеющая колючая проволока, железные тросы, балки и доски, брошенные, когда бои стихли. Некоторые так и лежали там, где их оставили люди, а другие со временем были выплюнуты ледниками, проглотившими их десятилетия назад.

Высшей точкой нашего маршрута (почти в буквальном смысле) стала вершина Сима Гиаччиата – «Ледяной пик», – возвышающаяся на 3258 метрах, где австрийцы когда-то оставили три пушки, каждая весом в шесть тонн. По пути мы перебирались через колючую проволоку на перевалах, находили жестяные банки на раскисших склонах, вытаскивали из ледников железные петли и обломки досок – все это были реликвии войны, минувшей целое столетие назад. Но самым сильным моментом, пожалуй, стало изнурительное восхождение по широкой, крутой глади ледника Зебру – выше 3000 метров, где не хватало воздуха и приходилось остерегаться трещин. Мы думали о тех, кто когда-то жил и погиб здесь, над нами… Но еще страшнее было осознавать, что многие остались под нашими ногами, в самом льду, на котором мы стояли.

* * *

Потеря Южного Тироля, отошедшего к Италии после Первой мировой войны, оставила глубокую рану в сознании австрийцев. А лед – очевидный символ чистоты – с самых первых дней прочно укоренился в нацистском мифотворчестве: сначала незаметно, исподволь, а затем все более явственно, приобретая черты эзотерики и оккультизма.

В 1921 году Гитлер возглавил Национал-социалистическую немецкую рабочую партию (НСДАП) и с этого момента начал облекать отвратительные теории нацизма о расовом превосходстве арийцев в оболочку замкнутого представления о великом немецком народе – Volk[210]. Это «народное» (völkisch) мышление особенно тяготело к идеалам природной, культурной и «расовой» чистоты гор и простиралось далеко за пределы немецких Альп, где Гитлер сделал Оберзальцберг своим стратегическим и личным штабом. Альпы в более широком смысле символизировали для нацистов сразу несколько идей: они были реальной родиной (вопрос аншлюса Австрии, места рождения Гитлера, поднимался еще в 1919 году), утраченной родиной (говорящий по-немецки Южный Тироль) и несостоявшейся родиной (Швейцария, более чем на две трети немецкоязычная в 1930-х годах, которая всю Вторую мировую войну жила в страхе перед возможным вторжением). Эта привязанность к Альпам была столь велика, что историк культуры Вильфрид Вильмс особо отмечает их центральную роль в нацистской концепции Lebensraum («жизненного пространства») [11] – воображаемого территориального единства, которое, по их убеждению, по праву принадлежало Германии, было неотъемлемой частью национальной идентичности и оправдывало ее экспансионистские устремления.

На этом фоне альпинизм стал символом национальной гордости и арийской силы, а восхождения превратились в инструменты пропаганды. Чистота ледников под ногами альпинистов была присвоена – белое превосходство в полном смысле этого слова. В 1938 году, например, объединенная австрийско-немецкая команда совершила первое восхождение на легендарную ледяную северную стену Айгера[211]. Эти четыре альпиниста изначально шли как две отдельные группы разных национальностей, но в богатом символизме событий, когда немцы догнали шедших впереди австрийцев, они все пошли в одной связке для последнего рывка на вершину. Вместе же они вернулись и к торжественному приему, который Гитлер оказал героям.

Нацисты также экспортировали проявления так называемого превосходства. В 1929 году первая немецкая экспедиция в Гималаи после Великой войны предприняла попытку покорения Канченджанги, третьей по высоте горы в мире. «Ее цели были явно националистическими, вызванными желанием восстановить веру в немецкую мужественность и наконец оставить позади поражение и унижение, пережитые в Первой мировой войне», – писал куратор недавней выставки, посвященной этой экспедиции. «Все это подкреплялось чувством немецкой национальной судьбы, выраженной в языке расовой теории и “борьбы” (Kampf)» [12].

Темы борьбы и искупления хорошо вписываются в повествование о восхождениях и находят свое место в кино. Популярные «горные фильмы» 1920-х и 1930-х годов изображали нетронутые ландшафты, населенные образцовыми арийцами, и пользовались большим народным успехом, а также официальным одобрением. Возможно, главным представителем этого движения был писатель и режиссер Арнольд Фанк; среди фильмов, в создании которых он принимал участие, – «Белый ад Пиц-Палю» (1929), «Бури над Монбланом» (1930), «Белое безумие» (1931), «Милак, охотник Гренландии» (1928) и триллер о полярной экспедиции «S.O.S. Айсберг» (1933).

В Веймарскую эпоху вышло несколько фильмов, которые фактически переигрывали события Первой мировой войны в Доломитах, выставляя итальянцев в невыгодном свете. «Горы в огне» (1931) – художественная версия собственных переживаний режиссера Луиса Тренкера. Его герой, молодой австрийский солдат, не только превосходит итальянцев в мастерстве альпинизма, но и оказывается сообразительнее: он вовремя разоблачает замысел противника, задумавшего взорвать их позицию, и в финале фильма выходит победителем в решающей схватке. Так позорная история обрела новый облик. В последующие годы после выхода «Гор в огне» появилось множество книг, увековечивающих память о тех событиях. Среди них – «Крепость в леднике» и «Фронт среди скал и льда». Эти произведения поддерживали воспоминания о потерянных территориях Южного Тироля и старых обидах, связанных с Белой войной.

Хотя основополагающие идеи национал-социализма были укоренены в мощном образе ледяной, непорочной «родины», его идеологи искали подтверждение своих взглядов и в куда более отдаленных краях. Концепция великой цивилизации, некогда существовавшей на далеком Севере, а затем скрытой подо льдом, особенно привлекала сторонников, стремившихся подкрепить свои заблуждения о расовом превосходстве, и в первую очередь таких лидеров, как Гитлер, Генрих Гиммлер и Рудольф Гесс.

Опираясь на разрозненные факты (климат в Арктике когда-то действительно был гораздо теплее), древние источники (от Пифея и античных греков до египтян и индуистских Вед) и эзотерические толкования мифов в духе каббалы и теософии, они выстроили псевдонаучную теорию о превосходстве голубоглазого, светловолосого арийского народа. Согласно этим представлениям, арийцы некогда жили в залитых солнцем полярных краях, пока не наступила катастрофа – вероятно, в период последнего ледникового периода. Тогда они спустились в Скандинавию, Центральную Азию или, возможно, Индию, а оттуда уже распространились по Европе.

Многие высокопоставленные нацисты с энтузиазмом поддерживали доктрину вечного льда, или «Вель» (Welteislehre, WEL). Впервые изложенная в 1890-х годах австрийцем Гансом Хёрбигером под названием «Ледниковая космогония», позже она была переименована, чтобы придать ей налет респектабельности в духе Третьего рейха. По словам Хёрбигера, откровение пришло к нему во сне: значительная часть известной Вселенной возникла в результате столкновения кометы, заполненной льдом, с гораздо более крупным небесным телом. От мощного взрыва ледяные обломки разлетелись во все стороны, образовав солнечную систему, луны и метеориты изо льда. «“Вель” привлекла немало немцев, воспитанных на ариософии и других эзотерических учениях, которые искали “арийскую” альтернативу так называемой еврейской физике – от теории относительности до квантовой механики», – пишет Эрик Курландер, специалист по нацистскому оккультизму [13]. «Я склонен поддерживать теорию мирового льда», – заявил Гитлер в 1942 году.

Доктрина вечного льда была, разумеется, абсолютно ошибочной, антинаучной и лишенной всяких оснований. От нее было лишь полшага до связи с существовавшими ранее мифами о Гиперборее и Туле: исчезновение северной, «арийской» Атлантиды можно было объяснить падением гигантских ледяных лун на Землю, вызвавших Великий потоп. На протяжении многих лет «Вель» активно продвигалась «Аненербе» – Немецким ообществом по изучению древней германской истории и наследия предков, находившимся под покровительством Гиммлера. Он был одним из главных сторонников этой теории в нацистском движении и даже утверждал, что ледяное происхождение человечества доказывает божественное происхождение арийцев, выводя их род не от обезьян, а от богов. В 1938 году Гиммлер организовал экспедицию в Тибет в поисках доказательств существования утраченной высшей расы.

Многие добросовестные немецкие ученые – даже те, кто поддерживал нацистов, – сопротивлялись этому шарлатанству и хаотичному мышлению, насколько могли, но сделать они могли немногое. Вот что пишет Курландер: «С ее нелепыми претензиями на статус великой, единой междисциплинарной теории мироздания, в то же время объединяющей народные концепции расы, пространства и северной мифологии, доктрина вечного льда стала образцовым примером нацистской пограничной науки» [14].

Я не собираюсь дальше вдаваться в эти полусырые, едва проработанные идеи, ведь они часто противоречивы, оскорбительны и, откровенно говоря, неприятны для обсуждения. Но это зловещее напоминание о том, как лживые и отвратительные концепции могут укорениться в обществе, утратившем связь с разумом и фактами. А еще это напоминание, что лед – это не только физическое явление, но и нечто большее: в своей безликости, своей кажущейся чистоте он может становиться талисманом или орудием идеологии.

* * *

Если нацисты испытывали ко льду почти духовное притяжение, то интерес Союзников был, скажем так, куда более… осязаемым. Руководили этим странным делом с самого начала и до конца британцы. В 1942 году лорд Луис Маунтбеттен как-то раз уронил кусок льда в вечернюю ванну Черчилля в загородной резиденции Чекерс. Мне нравится представлять в этот момент премьер-министра с его внушительной комплекцией. А уже спустя несколько месяцев Маунтбеттен в комнате, полной высших военных чинов Союзников, выстрелил в ледяной блок – пуля рикошетом ушла в сторону, пронеслась у кого-то между ног и вонзилась в стену. Для Джеффри Пайка, человека, стоявшего за этими проектами, подобные эпизоды были в порядке вещей.

Родившийся в 1893 году, Джеффри Пайк был, по общему мнению, человеком с незаурядным и блестящим умом. Ланцелот Ло Уайт, один из создателей реактивного двигателя, как-то раз сравнил его с Эйнштейном, добавив: «Гений Пайка был менее осязаемым, возможно, потому, что он порождал не одну, а бесконечную череду идей» [15]. Другой выдающийся ученый говорил, что Пайк «выделялся среди своих современников, как северная стена Айгера среди предгорий Альп». Он был известен своим умением подходить к неразрешимым задачам с неожиданного ракурса, переосмыслять их и находить такие углы зрения, которые прежде казались немыслимыми. А еще – склонностью к импульсивным, интуитивным авантюрам, которые порой заканчивались провалом.

В 1915 году, будучи 20-летним студентом Кембриджа, он стал первым британцем, которому удалось пробраться в военную Германию и выбраться обратно. Ни одиночное заключение, где он месяцами ждал казни по обвинению в шпионаже, ни заточение в лагере для заключенных в Рулебене (из которого он, кстати, тоже стал первым узником, успешно совершившим побег) – ничто из этого не имело для него особого значения. Это был классический прием в духе Пайка, да и, в конце концов, ему удалось куда больше, чем секретной разведывательной службе MI6. В какой-то момент, прежде чем его финансовые авантюры привели к банкротству, он контролировал треть мировых запасов олова. Пайк был одновременно гением и безумцем, нонконформистом и неуправляемым стихийным бедствием, сторонником коммунистических идей и, по мнению многих, российским шпионом.

С учетом всего этого его вряд ли можно было назвать очевидным кандидатом в исследовательское подразделение штаба объединенных операций, которым руководил Маунтбеттен. Но, если задуматься, провернуть и это было для Пайка делом совершенно естественным[212].

В 1942 году Пайку удалось добиться внимания Маунтбеттена – после того как он обратился ко всем, к кому только мог, чтобы пробиться в военную систему правительства. Несмотря на свой неопрятный вид, гражданский статус и сомнительные политические взгляды, он не только стал доверенным лицом Маунтбеттена, но и подружился с ним. Первой задачей, за которую он взялся, стала нацистская оккупация Норвегии – он пытался придумать способ атаки, который смог бы пробить оборону врага. Как пишет его последний биограф Генри Хемминг: «Суша, воздух или море?.. Казалось, что это и был следующий вопрос, если, конечно, не существовало четвертого военного элемента – того, о котором еще не думали в таком ключе. Это может звучать бессмысленно, словно поиски четвертого основного цвета. И тем не менее Пайк сделал паузу, чтобы обдумать это» [16].

Тем самым четвертым элементом, который он открыл, стала замерзшая вода – или, как выразился сам Пайк, «среда, подобная воздуху и морю, которую, если мы сумеем ее покорить, можно будет использовать в самых что ни на есть военных целях» [17].

Идея с Норвегией – операция «Плуг», как ее впоследствии назвали, – заключалась в создании некоего винтового снегохода, который обеспечил бы небольшим британским партизанским отрядам превосходную мобильность в ледяных пустынях страны. Это вынудило бы Германию направить дополнительные силы для удержания огромной территории, которая прежде не требовала значительных ресурсов. Согласно некоторым версиям плана, базу «Плуга» собирались разместить внутри ледника Юстедалсбреэн, а одной из второстепенных целей было нарушение производства алюминия и даже ядерного топлива. Со временем «Плуг» превратился в совместный проект с американцами и канадцами; Пайка перевели в Управление специальных операций и отправили в США, где его манера общения и стиль работы вызвали раздражение у многих представителей американского военного командования. Он жаловался, что его оттеснили на второй план и что ему приходится бороться за каждое продвижение вперед, но со временем эти трудности стали волновать его все меньше – его внимание переключилось на нечто другое.

Битва за Атлантику стала самой продолжительной военной кампанией Второй мировой войны. Чтобы поддерживать военные усилия, Британии требовались тысячи тонн жизненно важных материалов, доставляемых морем каждую неделю, но с самого начала войны Германия перекрыла этот поток. Потери, главным образом от атак подлодок, были почти катастрофическими: в июне 1942 года, самом тяжелом месяце на тот момент, на дно пошло 652 487 тонн союзных грузов. Единственным способом изменить ситуацию было усиление воздушного прикрытия, но у истребителей был ограниченный радиус действия, а авианосцы были слишком дорогими, уязвимыми и требовали невероятно много времени на постройку – даже если бы удалось найти необходимые сталь и алюминий, которых и так катастрофически не хватало.

Во время пребывания в США Пайк заинтересовался исключительной прочностью айсбергов. А что, если… вместо металла можно было бы использовать лед?

«Корабль-айсберг» (bergship), сделанный изо льда и укрепленный сталью или древесиной, можно было бы построить быстро и дешево, он был бы прост в обслуживании и, что самое главное, непотопляем – ведь лед по своей природе остается на плаву. А если корпус получил бы повреждения, пробоины всегда можно было бы просто заделать новым льдом. Такой корабль мог бы стать гигантской платформой для дозаправки и снабжения авиации. Пайк представлял его длиной в 600, а то и 900 метров. Подобных конструкций еще не существовало, и ни одно военное новшество не могло бы быть столь полезным – и столь неожиданным для врага[213]. По крайней мере, такова была его теория.

И Пайк принялся изучать лед в своем характерном стиле. Встреча со специалистом по этому вопросу, еврейским эмигрантом из Австрии, профессором Германом Марком из Нью-Йорка, убедила его в исключительной теплоемкости воды (а значит, в ее способности, однажды замерзнув, долго оставаться в этом состоянии), а также в том, что даже небольшая термоизоляция может сделать айсберг еще более долговечным. Все это звучало обнадеживающе. Тем не менее у льда в чистом виде была серьезная проблема: он отличался непредсказуемой хрупкостью, а природные айсберги и ледяные поля оказывались либо слишком маленькими, либо слишком уязвимыми перед волнами.

А как насчет искусственно созданного льда? А что, если, как в случае с металлическим сплавом, добавить другое вещество, чтобы придать льду прочность? Марк начал эксперименты, чтобы проверить именно эти возможности. Сотрудничая с лесопилкой в Канаде, он получил невероятно прочные ледяные листы, для производства которых воду смешивали с опилками. Лед, по некоторым оценкам того времени, требовал для своего производства всего 1 % энергии, необходимой для производства такой же массы стали. Еще одним преимуществом было то, что опилки значительно замедляли таяние льда.

Пайк дал своему проекту кодовое имя «Хабаккук»[214] и передал его Маунтбеттену – единственный способ, как он мог заставить свою идею «всплыть», – в плотной папке документов, озаглавленной «Гигантское непотопляемое судно с функциями плавучего аэродрома»[215]. Маунтбеттен был очарован, а вскоре и Черчилль разделил его увлечение: «Преимущества плавучего острова или островов, даже если они будут использоваться только как заправочные станции для авиации, настолько поразительны, что в данный момент они не требуют дополнительных обсуждений», – написал премьер-министр в своем меморандуме [18].

Несмотря на такой энтузиазм со стороны высших властей, Пайк и его необыкновенный план имели много противников. Тем не менее, учитывая жизненно важный характер проблемы («Единственное, что действительно пугало меня во время войны, была угроза от подводных лодок», – позже написал Черчилль [19]), проект продвигался быстро.

Пайку нужно было провести дополнительные испытания, и для этого он обратился к Максу Перуцу. Перуц был евреем из Австрии, ученым, изучавшим кристаллографию в Кембридже. Наибольшую известность ему принесла работа над гемоглобином, но он также исследовал процесс, при котором снежные кристаллы превращаются в лед. Пайк уже связывался с ним ранее, во время проекта «Плуг»; тогда план заключался в том, чтобы сделать вид, что Британия отступает из Норвегии, но на самом деле спрятать снегоходы в туннелях, пробуренных в леднике[216]. «Несмотря на мои исследования ледников, я не был совершенно уверен в прочности льда и не мог найти ничего об этом в литературе», – написал Перуц в ответ и принялся за работу [20].

К концу 1942 года Пайк передал Перуцу отчет Германа Марка об укреплении льда (по случайному стечению обстоятельств Перуц был студентом Марка в Вене) и устроил его в морозильной камере, расположенной на пяти этажах ниже мясного рынка Смитфилд в Лондоне. Там, при температуре –18 °C, в электрически обогреваемом костюме, Перуц руководил группой коммандос и студентов, которые тестировали композитные материалы изо льда. «Мы построили большой воздушный туннель, чтобы заморозить массу из мокрых древесных опилок, и распилили укрепленный лед на блоки. Наши испытания вскоре подтвердили результаты Марка [и его помощника]. Блоки льда, содержащие всего 4 % опилок, по прочности на единицу веса были равны бетону», – написал Перуц [22]. «В честь создателя проекта мы назвали этот укрепленный лед пайкеритом».

Примерно в это время состоялся показательный эксперимент в ванной в Чекерсе. Маунтбеттен поехал туда из Смитфилда с несколькими килограммами пайкерита в термосе с сухим льдом, чтобы продемонстрировать Черчиллю его способность выдерживать пребывание в воде, будь то воды Атлантики или горячая вода из крана. Черчилль, независимо от того, был ли он в ванне, был впечатлен.

Пайкерит сначала казался чудо-материалом, «прочным, как лед, но не более тяжелым», по словам Перуца. «Он может быть обработан, как дерево, и отлит в формы, как медь; погруженный в теплую воду, он образует защитную оболочку из мокрых опилок на своей поверхности, которая защищает внутреннюю часть от дальнейшего таяния». Однако был один серьезный недостаток: текучесть даже в холодном состоянии, также известная как «ползучесть». «Хотя лед тверд под ударом топора, он мягок для постоянного воздействия силы тяжести», – сообщил Перуц [23]. Его команда установила, что, если пайкерит не поддерживать при температуре –20 °C, ледяной корабль будет медленно прогибаться под собственным весом, а чтобы удерживать такую низкую температуру, потребуется холодильная установка и сложная система воздуховодов.

Тем не менее планы продолжали разрабатываться. Потери от подводных лодок начали расти катастрофическими темпами, и Черчилль становился все более нетерпеливым. К марту 1943 года Пайк находился на озере Патриция в Канадских Скалистых горах, наблюдая за тем, как группа сознательных отказчиков[217] (которым не говорили, что именно они строят) создавала модель корабля-айсберга. Длиной в 18 метров и шириной в девять, она была примерно в 50 раз меньше настоящего корабля.

С этого момента проект стал терять свою первоначальную динамику. Инженерный комитет представил пессимистичную оценку морской пригодности судна, сроков и предполагаемых затрат, но дело также теряло силу, поскольку, по мере того как 1943 год продолжался, проблемы в Атлантике начали решаться. Среди прочего подводные лодки стали уничтожать быстрее, чем их могли строить, благодаря большему количеству сторожевых кораблей, улучшенному оружию и тактике; а самолеты с большими топливными баками теперь могли проводить больше времени в небе над Атлантикой. Затем обновленный договор с Португалией дал ВВС Великобритании базу на Азорских островах.

Стратегическая необходимость в гигантском ледяном корабле быстро исчезала, однако Маунтбеттен и Черчилль решили не отказываться от презентации проекта «Хабаккук» на Квебекской конференции в августе (сам факт того, что оба мужчины поехали туда на лайнере «Королева Мэри» (Queen Mary), свидетельствует о том, как покорялся Атлантический океан). Именно там Маунтбеттен собрал высокопоставленных союзных деятелей и выстрелил в два блока льда – один из пайкерита, другой из обычного льда, – чтобы продемонстрировать потенциал материала. Лед раскололся; пайкерит выдержал: пуля отскочила, едва не задев маршала авиации, или поцарапав ногу адмирала, или даже попав в самого Маунтбеттена, в зависимости от того, какую версию вы предпочитаете. Вне зависимости от того, были ли они впечатлены, напуганы или просто рады остаться живыми, собравшиеся лидеры согласились продолжить исследование возможности постройки очень большого айсбергового корабля, а также рассмотреть идею создания меньших судов, которые могли бы быть использованы в наступательных действиях в Японии и Европе.

Однако с международным участием пришло и знакомое американское отвращение к иконоборчеству Пайка (противников у него было немало и в британских рядах), а с завершением постройки модельного прототипа – который сам по себе весил тысячу тонн – стали ясно выявляться масштабы проблемы строительства полноценного айсбергового корабля. «С длиной взлетной полосы 600 × 60 метров, свободным бортом 15 метров и общей толщиной стен девять метров было установлено, что корабль-айсберг должен был бы иметь осадку 45 метров и водоизмещение 2 200 000 тонн», – написал Перуц [24]. «Построить судно, которое в 26 раз тяжелее “Королевы Элизабет” (Queen Elizabeth)[218] из материала, который никогда прежде не использовался, было непростой задачей».

Практические трудности начали накапливаться. Изначально предполагалось, что управление айсберговым кораблем будет осуществляться исключительно его моторами, но позже в проект был добавлен руль, который оказался невиданным и совершенно невозможным для строительства. Первый айсберговый корабль должен был быть построен всего за сто дней – одну зиму – на удаленном участке в Ньюфаундленде, но производство 1,7 миллиона тонн пайкерита в таких условиях было невозможным. Сэр Чарльз Гудив, возглавлявший научно-исследовательский и конструкторский отдел Адмиралтейства, был одним из многих противников этого проекта, позже он писал, что каждый «Хабаккук» потребовал бы «40 000 тонн пробковой изоляции, тысячи миль стальных труб для циркуляции соляного раствора [охлаждающей жидкости] и укрепления, четыре электростанции и бесконечное множество дополнительных сложностей, особенно на стадии строительства» [25]. Безусловно, он преувеличивал, чтобы подчеркнуть всю трудность задачи, но не так уж сильно.

Ветер переменился, и проект «Хабаккук» стал терять поддержку. Маунтбаттен, стремившийся вернуться к морским операциям, покинул штаб объединенных операций в октябре 1943 года.

К январю 1944 года все работы по проекту были окончательно приостановлены. «Лед не только тает, он и испаряется!» – написал Гудив [26]. «И так же исчез “Хабаккук”».

Пайк продолжал работать в штабе объединенных операций, но с уходом Маунтбаттена его дни были сочтены, и он покинул пост в течение года. По его мнению, он был побежден укоренившимися интересами и косным, застарелым мышлением, но на самом деле его также победил лед. Если бы не проблема с текучестью льда, если бы лед не был таким странным, тогда растущие осложнения в строительстве могли бы быть значительно уменьшены.

Был ли Пайк неправ, мечтая о таком проекте? Возможно, в его отношении справедливо звучат слова одного из его самых ярых противников, главы Офиса научных исследований и разработок США, который называл его «недостаточно сильным в физике и особенно в инженерной оценке» [27]. Тем не менее его видение льда как нового фронта в войне вдохновило некоторых из величайших публичных деятелей его времени, а его новаторский ум привнес в военное руководство динамику, в которой оно так остро нуждалось. Лед стал одновременно полем испытаний и доказательством его изобретательности, но это было лишь одно из его направлений работы. По словам биографа Пайка, Генри Хемминга, некоторые из наиболее важных инноваций, которые сыграли роль в успехе Союзников на День «Д», были разработаны в разгар его работы в штабе объединенных операций. И разве разработка гигантского «ледяного корабля» была действительно более маловероятной, чем идея расщепить атом в столь же ускоренные сроки?

Хотя айсберговые корабли оказались химерой, работа над пайкеритом оказалась полезной на длительный срок. M29 Weasel – гусеничный транспорт, который в итоге стал результатом проекта «Плуг», несмотря на компромиссы, которые Пайк считал неудовлетворительными, все же способствовал победе Союзников в ряде операций и имел достойную послевоенную карьеру в канадской Арктике и при французских антарктических экспедициях. Мини-«Хабаккук» в озере Патриция растаял за год, а затем его деревянный каркас был затоплен.

* * *

Американская армия, возможно, не оценила стиль Пайка, но его влияние на ее мышление было ощутимо. Наиболее очевидно это проявилось в его идее про партизан на снегоходах: солдаты Первой Специальной Службы, находившиеся на M29 Weasels, стали предшественниками всех последующих спецподразделений США и Канады. Также можно провести параллель между паранойей в методах Пайка и одним из самых экстравагантных и, безусловно, самых ледяных эпизодов холодной войны с СССР. Первая мировая война перенесла бои в Альпы, вторая – на огромные просторы Северной Атлантики; теперь в плане, в котором смешиваются фатальность и абсурд, холодная война перенесет борьбу за полярный круг.

США получили присутствие военных в Гренландии после подписания договора в 1941 году. Изначально это было прагматичное соглашение, признающее, что американцы имели важные стратегические интересы в этом регионе (прежде всего в обеспечении открытых линий связи в Северной Атлантике) и что Дания, которая имела суверенные права над островным государством, не могла бы защитить его самостоятельно. (На самом деле Дания была оккупирована нацистами в 1940 году.) Осознав долгосрочную стратегическую ценность Гренландии, правительство США в 1946 году попыталось купить остров у Дании. Когда этот захват земли был отклонен, США расширили свою программу исследований в Гренландии, сделав основной акцент на прикладной военной науке. В 1949 году был создан Исследовательский центр снега, льда и мерзлоты (Snow, Ice and Permafrost Research Establishment SIPRE)[219]. В 1951 году датчане, которые всегда были насторожены к американской активности и возмущались тем, что их заставили принять такое соглашение, пересмотрели доступ США, ограничив их действия тремя «оборонными зонами» вокруг трех воздушных баз – одной на юге, одной в центре и одной на севере, в Туле[220].

В 1959 году примерно в 150 милях от Туле американцы начали работы по созданию Лагеря века[221] – научно-исследовательской военной базы, расположенной почти полностью под ледяной поверхностью. Согласно техническому отчету армии США 1965 года, преимущества «подземного» лагеря включали легкость маскировки, более низкие первоначальные строительные расходы, экономию на топливе, меньшее количество импортируемых строительных материалов и меньшую уязвимость к суровым внешним условиям и метелям. Среди недостатков назывались высокие расходы на обслуживание, круглогодичная потребность в электроэнергии (для освещения) и то, что это было «психологически нежелательно»[222] [28].

В интернете свободно доступен развеселый рассекреченный фильм [29], который документирует строительство того, что можно охарактеризовать как секретную ледовую базу. Снятый на 16-миллиметровую пленку в ярких оттенках середины века, фильм сопровождается бодрым закадровым текстом капитана Тома Эванса, руководителя проекта по ее строительству. Он объясняет, что «город подо льдом» является «идеальной арктической лабораторией», созданной «в рамках усилий человечества по овладению секретами выживания в Арктике… [и чтобы] проникнуть глубже в тайны Вселенной». Затем он продолжает:

«Основная концепция была проста: в ледяной шапке должны были вырыть 23 траншеи, которые затем накрыли бы стальными арками и снегом. От главной коммуникационной траншеи отходили бы боковые траншеи, в которых размещались бы полностью оборудованные исследовательские лаборатории и испытательные комплексы, современные жилые помещения и зоны отдыха, а также комплекс вспомогательных сооружений».

Основная траншея, которая получила название «Главная улица» (Main Street), была длиной более 300 метров, а в общей сложности в комплексе насчитывалось более двух километров туннелей, в которых были установлены сборные сооружения, предназначенные для проживания, лабораторий, парикмахерской, часовни и даже театра. На одном из концов траншеи располагался гигантский паровой шланг с особой буровой насадкой, с помощью которого вытачивали круглое отверстие диаметром один метр прямо вниз, создавая колодец более чем 300 метров в глубину. Из этого колодца американцы добывали до 40 000 литров воды в сутки, буквально пили, мылись и чистили лед под собой. На другом конце комплекса располагался колодец для сточных вод.

«За исключением того, что у них нет окон, люди в Лагере века живут точно так же, как и другие солдаты», – восторгается капитан Том, озвучивая кадры, на которых около 200 жителей «города подо льдом» принимают горячий душ, расслабляются, читают книги и слушают пластинки. Тысячи миль от дома, в одном из самых негостеприимных мест на Земле. И все это ради «науки». Другими словами, все было совершенно и абсолютно нормально.

Водоснабжение Лагеря века

Вы, возможно, чувствуете, что где-то скрывается «но», и вы правы – оно есть, и оно большое. Информационный фильм оставляет лучшие новости на конец. «Поскольку транспортировка огромных количеств дизеля через арктические просторы была непрактичной, мы установим атомную электростанцию», – объясняет капитан Том. Но беспокоиться не стоит, ведь она весила всего около 400 тонн, что для атомной электростанции совсем немного. Почти как бы и не существует. Что-то вроде эквивалента USB-аккумулятора 1950-х годов.

Далее следуют веселые кадры солдат в холодостойкой одежде, устанавливающих трубы для подачи охлаждающей воды в камеру реактора. Реактор выгружается с корабля в Туле, транспортируется с помощью гигантских погрузчиков на усиленной платформе в виде саней, затем при помощи лебедки поднимается на место и собирается в ледяном бункере с точностью до восьмой доли дюйма. Затем на него укладывают 40-сантиметровую арочную стальную крышу, покрывают снегом, и становится совершенно нечем любоваться.

Как только топливные элементы опускаются в сердцевину реактора людьми в защитной одежде (белых футболках и сетках для волос), реактор постепенно достигает проектной мощности. Это происходит в 06:52 в безымянный день октября 1960 года, когда солнце начинает подниматься в последний раз перед долгой темной полярной зимой.

«Мы приняли все возможные меры предосторожности, а некоторые даже такие, которые в книгах не найти, чтобы убедиться, что все получится с первого раза», – торжественно заявляет капитан Джим Барнетт, который курировал установку.

Назовите меня скептиком, но кажется, что это слишком много энергии, потраченной исключительно ради науки. Не то чтобы исследований не было. Некоторые из первых образцов ледяных кернов, когда-либо взятых с ледника, были собраны учеными SIPRE в 1957 году, а в 1966 году на базе Лагеря века был пробурен первый полный ледяной керн – до самого основания. Эта 1390-метровая «библиотека» данных позволила датскому ученому Вилли Дансгорду, с которым мы познакомились еще во второй главе, задокументировать свою революционную теорию, что относительные уровни следовых изотопов кислорода и дейтерия, заключенные в ледяных пластах, могут быть использованы для восстановления климатических условий прошлого.

Хотя это исследование теперь признано бесценным для нашего понимания изменения климата, маловероятно, что оно было единственной мотивацией для строительства Лагеря века. Секрет, вероятно, стоявший за ледяной базой, был раскрыт только в 1996 году, когда рассекреченные документы подтвердили существование проекта «Ледяной червь» (Iceworm).

«Ледяной червь» предполагал не что иное, как перемещающуюся сеть ядерных ракетных пусковых установок, направленных против России, раскинувшихся на территории, в три раза большей, чем вся Дания, – и все это размещенное на глубине 28 футов под поверхностью ледяного покрова Гренландии. Баллистические ракеты средней дальности «Ледяной человек» (Iceman) – более 600 единиц – должны были быть размещены в тысячах миль скрытых траншей, подобных тем, что были в Лагере века. С дальностью полета 3500 миль они охватывали бы 80 % всех «важных советских целей». Под контролем нескольких центров управления все ракеты были бы установлены на железнодорожной сети подо льдом, создавая систему, одновременно «мобильную и скрытую» [31].

Документы, которые в настоящее время находятся в публичном доступе, не раскрывают точных связей между «Ледяным червем» и Лагерем века – что было курицей, а что яйцом. Проект «Ледяной червь» был предложен еще в 1960 году, до завершения строительства Лагеря века, и, следовательно, значительно раньше, чем можно было получить какие-либо практические выводы из его работы. Однако крайне маловероятно, что кто-то стал бы планировать расширенную сеть тоннелей с ядерными ракетами (и реакторами) под ледяным покровом без какого-либо испытания на практике. Также трудно поверить, что такой сложный и трудоемкий проект, как Лагерь века, был бы реализован без скрытой цели.

Безусловно, именно такое мнение было у председателя Датской комиссии по атомной энергии, который «не был убежден, что цель этого лагеря не была из тех целей, которые не были заявлены в явном виде» [32]. Тройное отрицание в этом высказывании 1959 года играет ключевую роль. Датское правительство никогда не санкционировало бы официально установку американских наступательных объектов в Гренландии, и оно имело запрет на ядерное оружие на своей территории и воздушном пространстве. Что, как я полагаю, частично объясняет, почему США планировали скрыть их во льду.

В 1965 году было сделано в целом положительное заключение армии о проекте Лагеря века, но если это действительно был тест на методы строительства подземных арктических сооружений, то, думаю, его нельзя считать полностью успешным. Что касается реактора, то он был потенциально катастрофически опасен.

Когда снег выпадает на поверхность ледяного щита, он накапливается, сжимается под тяжестью нового снега и с течением времени и под давлением превращается в лед (Макс Перуц мог бы объяснить, как именно это происходит). В Лагере века в 1960-е годы снег накапливался со скоростью около 120 сантиметров в год, что означало, что лагерь, по сути, погружался на такую же глубину. Его входы и здания на поверхности постоянно выкапывались из сугробов, а масса снега на металлических крышах, построенных открытым способом, постоянно увеличивалась. К 1962 году стальной свод над реактором прогнулся до опасно низкого уровня, и его пришлось поднять на полтора метра, чтобы избежать смертельного контакта. И хотя Корпус инженеров армии США выбрал для лагеря наиболее ровную площадку, ледяной щит, как и ледник, как и айсберговый корабль, находился в постоянном, хоть и очень медленном, вязком движении. Стены траншей, которые вздувались и деформировались, периодически приходилось исправлять и контролировать, чтобы предотвратить обрушение.

Жители Лагеря века жили под невыносимым грузом, который давил им на головы, и в окружении стен, которые медленно подбирались к ним. Сточные воды распространились от сливного колодца по снегу в сторону их жилых помещений, из-за чего некоторые комнаты начали неприятно пахнуть, а прямо по узкому коридору находился нестабильный (то есть находящийся на грани) ядерный реактор. Ходили также слухи, что некоторые из огромных гусеничных транспортных средств, от которых лагерь был полностью зависим, терялись по пути, когда в леднике под ними открывались трещины. Ситуацию, более «психологически нежелательную», трудно себе представить.

Реактор был выведен из эксплуатации и демонтирован в 1963 году, после чего его отправили обратно в США для проведения испытаний, чтобы выяснить, как хорошо он выдержал жизнь в ледяной яме. Этот год также стал последним, когда Лагерь века был занят зимой. В 1966 году было решено, что научная ценность уже не оправдывает необходимость поддержания чистоты входов и предотвращения обрушения крыш. После этого Лагерь века был быстро выведен из эксплуатации и заброшен.

Без ухода лагерь начал погружаться. Повторная проверка в 1969 году показала, что многие помещения действительно обрушились. Сейчас остатки лагеря находятся примерно в 90 метрах ниже поверхности ледяного покрова. Однако климатологи предсказывают момент в ближайшем будущем, когда таяние на этом участке превысит накопление снега и сломанные стальные арки, а также всевозможные обломки и мусор, отходы, остатки ядерного и другого топлива – все, что там осталось, снова окажется на свету. Почти катастрофическая идея разместить ядерный реактор в толще льда может иметь долгосрочные последствия.

* * *

Как обломки, медленно возвращающиеся на свет, в этих историях есть общие элементы, которые возвращаются, возвращаются снова и снова, эхом разносясь через годы. Прогрессирующие технологии ведения войны сделали боевые действия все более удаленными (даже итальянцы и австрийцы Первой мировой войны в итоге оказались отдалены друг от друга, находясь рядом). Это втянуло в конфликты новые земли (Северная Атлантика) и экстремальные, изолированные условия (Гренландия). Вследствие этого изменились и связи войны с природной средой.

Однако особенности современной войны, вопреки стремительному прогрессу технологий, также порождали ужасное и бесчеловечное движение назад, обрекая людей на жизнь и смерть в ледяных пустошах. Существовать в темноте и сражаться в рукопашную в горах. Смерть, узаконенная в беспрецедентных масштабах. Криоатавизм[223]. Джеффри Пайк и американцы в Лагере века были побеждены тем же самым: текучестью льда. Солдаты на Доломитах, как и американцы, были повержены ужасными, нецелесообразными трудностями жизни в ледяных ямах. Лед дал отпор.