Mortui vivos docent (Мертвые учат живых).
Знание движется туда, где формировалась личинка[185].
Если считать, что «Франкенштейн» родился из встречи Мэри Шелли с миром высокогорных ледников, с человеческим и нечеловеческим, то роман также можно интерпретировать как притчу о тревоге, связанной с новыми технологиями и научными методами. Молодой студент Виктор Франкенштейн, охваченный ненасытной жаждой знаний, увлекается идеей эликсира жизни – легендарного снадобья, дарующего вечную жизнь или вечную молодость, которое было высшей целью алхимии, ответвления натурфилософии. Но вскоре Франкенштейн отворачивается от древних заблуждений алхимии и сосредоточивается на самых современных аспектах химии. Просвещенные люди знают, что алхимия – это пустая выдумка, такова логика тревоги, пронизывающей роман. Но что же способна сотворить наука? То, чего добивается Франкенштейн – «как оживлять безжизненную материю» [1], – нарушает не только привычный порядок его мира, но и равновесие самой природы.
Хотя секрет Франкенштейна так и остается нераскрытым, рождение чудовища связано с гальванизмом – модной теорией конца XVIII века, согласно которой электричество может оживлять неодушевленное или возвращать жизнь мертвым. Кроме того, это явно связано со льдом: мы впервые видим чудовище – фактически оно «рождается» для нас – в обрамляющем повествовании о путешествии Уолтона в поисках Северо-Восточного прохода[186].
Так, лед дает жизнь. Но на что еще он способен? В истории Шелли лед предстает как вещество, которое радикально нарушает привычные границы между естественным и неестественным, прекрасным и ужасным. Чем больше я вникал в историю льда и его воздействия на тело, тем явственнее видел, как эти границы размываются и в реальности. Лед, применяемый в медицине, сплетает воедино болезнь, здоровье, жизнь и смерть порой неожиданными, а иногда и шокирующими способами. Он также открывает ящик Пандоры с глубокими этическими вопросами.
Прежде всего, что мы видим, начиная с Античности, – это полное отсутствие согласия, полезен лед или вреден. Пока одни восхваляли его целебные свойства, добавляя в прохладительные напитки и еду, другие опасались его разрушительного влияния на организм. Гален в основном был против льда, а Гиппократ предупреждал, что употребление льда или снега может вызывать простуду – совет, напоминающий родительские предостережения не выходить на улицу с мокрыми волосами. Идея, что внешний холод приводит к болезни, эхом звучит сквозь века.
Следуя совершенно противоположной логике, фригидарий – холодная комната в римских термах, часто охлаждаемая с помощью обильного использования снега, – считался чрезвычайно полезным с медицинской точки зрения. Его популярность особенно возросла после того, как император Август был излечен от серьезной болезни благодаря режиму посещений фригидария и холодных компрессов, назначенных его врачом. Однако эта практика так же быстро вышла из моды, когда в том же году племянник Августа, Марцелл, заболел той же болезнью и умер, несмотря на применение тех же ледяных процедур.
В то же время другие источники упоминают использование льда в римскую эпоху для лечения лихорадки, колик, болезней почек, гангрены и других недугов. Замерзшая вода, находясь на пересечении медицины, биологии и природного мира, начинала становиться средством для работы с телом и его исцеления.
Спустя более тысячи лет, когда использование льда вновь стало широко распространенным по всей Европе, былые сомнения о его вреде снова всплыли на поверхность. Одной из известных тревог было убеждение, что температурный контраст между охлажденным напитком и жарким средиземноморским днем может навредить организму. Следуя заветам Гиппократа, многие врачи и правители предостерегали от употребления охлажденных льдом напитков, утверждая, что они могут вызывать колики, судороги, паралич, слепоту, безумие и/или внезапную смерть наряду с другими недугами. С другой стороны, немало сторонников ледяных процедур горячо выступали за их использование, особенно для лечения лихорадки, холеры, ангины, «дрожания сердца» [2] и ряда других заболеваний[187].
В 1584 году севильский врач Николас Монардес обратился к городскому совету с просьбой содействовать развитию торговли льдом, обосновывая это заботой о здоровье населения. Его современник из Италии утверждал, что введение надежных поставок снега и льда в Неаполь спасло тысячи жизней во время удушающего летнего сезона, сопровождавшегося лихорадками. Спустя пару веков, в 1775 году, неаполитанский врач Филиппо Бальдини опубликовал целую книгу, посвященную пользе для здоровья различных вкусов мороженого – такой курс лечения мне определенно близок. По его мнению, одним из самых эффективных ингредиентов была корица. А в 1779 году некий Дюбюиссон, парижский производитель спиртных напитков, издал книгу «Искусство дистилляции и торговля ликерами как медицинскими продуктами питания», где упоминалась уверенность врача по имени Мазарини, что заразные болезни распространяются быстрее в годы, когда из-за мягкой зимы собиралось меньше снега. Сегодня сезонный характер некоторых вирусов хорошо известен. Где-то среди невежества, страха и шарлатанства постепенно начала обретать черты медицинская наука.
Чем глубже я копал, тем больше меня начинала увлекать не сама идея потребления льда, а его развитие как инструмента – льда как помощника в хирургии и в конечном итоге как лупы, позволяющей лучше рассмотреть новые горизонты для понимания самого тела.
Но чтобы рассказать эту историю, мне нужно вернуться в Китай IX века, где алхимики (которые, как и Франкенштейн, искали эликсир жизни) обнаружили чудодейственное вещество, способное производить яростное, неконтролируемое тепло и одновременно значительно увеличивать нашу способность создавать холод.
История начинается с громкого звука. Есть даосский рецепт примерно 850 года нашей эры, который содержит страшное предупреждение: «Некоторые нагревали вместе серу, реальгар [дисульфид мышьяка] и селитру с медом. Возникали дым и пламя, в результате чего они обжигали руки и лица, а иногда и весь дом, где люди работали, сгорал» [3]. Очень вероятно, что китайские алхимики, ищущие эликсир вечной молодости, случайно открыли порох. Порох изначально использовался в медицинских целях – его китайское название переводится как «огненное лекарство», – и он признан одним из самых значительных вкладов древнего Китая в мировую технологию (бумага и печатание – еще два таких вклада). Тем не менее параллельное развитие одного из компонентов пороха, селитры, как искусственного хладагента в долгосрочной перспективе оказалось почти столь же значительным, хотя и сравнительно незамеченным.
По-другому селитра называется нитратом калия, но мы знаем ее под римским названием более или менее – наше слово происходит от латинского «sal petrae», что означает «соль камня». Но пока римляне возились с селитрой в Европе, китайцы начали добывать ее примерно с I века нашей эры. По данным нескольких китайских источников, которые мне было трудно подтвердить, к эпохе династии Тан (618–907) они уже использовали ее для создания льда. Как это работает?
Когда обыкновенные растворимые соли растворяются в воде, происходит эндотермическая реакция: то есть, когда твердые кристаллы соли распадаются на составляющие их ионы, химическая реакция забирает энергию из окружающей среды, тем самым охлаждая ее. Ионы, присутствующие в образующемся солевом растворе, нарушают водородные связи и структуру молекул воды. Это понижает точку замерзания раствора, она становится ниже, чем у чистой воды[188]. И чем больше соли вы добавляете – до определенного предела, – тем ниже становится температура замерзания. Раствор чистой селитры остается жидким при температуре около −18 °C, но смесь солей может понизить эту температуру еще больше. Теперь поместите сосуд с чистой водой в очень холодный солевой раствор, и вода замерзнет!
Когда знание о веществе распространилось на запад, оно стало известно персам как «китайский снег» [4], а арабам – как «китайская соль». Применение селитры для производства льда было зафиксировано в «Истории врачей» Ибн Абу Усайбиа, арабского врача из Дамаска, в 1242 году [5], но охлаждающие свойства селитры, похоже, были привнесены в Европу только в эпоху Ренессанса через Индию[189]. К середине XVI века начались эксперименты с селитрой в Падуе, Болонье, Риме и Антверпене. В 1589 году неаполитанец Джамбаттиста делла Порта включил эксперименты с селитрой в расширенное издание своего труда «Естественная магия» (Magia Naturalis), в котором он описывает замораживание вина так, что «вы не можете пить его, а только сосать и втягивать его дыханием» [6].
В 1620 году в Большом зале Вестминстерского дворца было проведено значительное экспериментальное исследование искусственного охлаждения. В жаркий летний день Корнелиус Дреббель, философ-натуралист, родом из Голландии, работавший в Англии при покровительстве короля Якова I, продемонстрировал устройство, которое, по всей видимости, было ранней моделью кондиционера. Когда король и его придворные вошли в зал, холод был настолько сильным, что они наверняка в ужасе побежали, дрожа. Дреббель, играя на интересе короля к «демонологии», переоделся в мага и не раскрывал публично своего метода, но Фрэнсис Бэкон обратил внимание на этот эксперимент и позже в том же году заявил, что, по его мнению, в «недавнем эксперименте с искусственным замораживанием» использовалась селитра (которую он называл «нитра»).
В противовес захватывающим открытиям этих первых ученых с других сторон звучали голоса беспокойства и осуждения. Эти опасения придавали духовное измерение часто повторяемым опасениям по поводу упадочности потребления мороженого и охлажденных вин – той «извращенной привычки переворачивать времена года». В сущности, люди беспокоились, что ученые вмешиваются в божественное творение. Это неудивительно, если учитывать, что селитра является основным ингредиентом двух революционных и противоположных процессов: один порождает взрывную жару, а другой – лед[190].
Селитра вывела лед из разряда пищевых продуктов и перенесла его в совершенно другую сферу. Меня заставил заняться раскрытием более ощутимой и морально сложной связи между льдом и телом отчет археологов о вновь открытом ледянике Уильяма Лефтвича рядом с Риджентс-парком в Лондоне. Помимо того, что в отчете была изложена уже знакомая история международной торговли льдом в Лондоне, была упомянута строка, что часть льда продавалась стоматологам на соседней Харли-стрит для использования в качестве примитивного анестетика.
Погружаясь в эту новую тему, я узнал, что анестезирующие свойства льда были хорошо известны как минимум с XVII века, когда такие хирурги, как знаменитый Марко Аурелио Северино в Неаполе, наносили лед на кожу узкими параллельными линиями, чтобы вызвать онемение поверхности перед операцией[191]. Достаточно было на 15 минут легко прижать лед к коже, и, сняв лед, резать без боли (параллельные линии льда снижали риск гангрены в месте разреза).
В 1790-х годах шотландский хирург Джон Хантер анестезировал ухо кролика, мышцы ног лягушки, шею быка и кожу овцы, а также лечил укусы от ос с помощью льда. К 1807 году, по словам главного хирурга Наполеона, барона Доминика Жана Ларрея, стало возможным ампутировать конечности на ледяных полях сражений Польской кампании, если солдаты, обладавшие этими конечностями, достаточно замерзли или даже обмерзли. Время шло, и хирурги раздвигали границы своего искусства.
В XIX веке появилась общая анестезия. После первой успешной операции на полностью обездвиженном пациенте, проведенной японским врачом в 1804 году, начали использовать хлороформ и эфир, сначала осторожно, а затем все чаще, чтобы погружать пациентов в сон, но ингаляция газами была опасна, потому что многие пациенты засыпали и не просыпались. Считая число таких случаев неприемлемо высоким, шотландский врач Джеймс Арнотт вел долгую кампанию против газовой анастезии, а также экспериментировал с более безопасными методами применения льда, чем линии параллельных полос или обморожения на полях сражений, как он объяснял в своем труде «О льде как средстве для достижения местного онемения» (1848):
«При применении холода… я позаботился о том, чтобы избежать реакции – снижая температуру очень постепенно. Для того чтобы парализовать небольшую часть кожи, требуется очень простое устройство. Маленький свиной пузырь, немного измельченного льда и немного соли. Пузырь, содержащий теплую воду, помещается так, чтобы покрыть участок кожи, который нужно обезболить; затем постепенно добавляется лед, а в конце – соль, чтобы понизить температуру значительно ниже точки замерзания… Когда все ощущения исчезнут, что обычно происходит через 15–20 минут, следует продолжить операцию» [9].
Таким образом, пациент с проблемным зубом мудрости оказывался перед непростым выбором: терпеть неподдельную боль, погружаться в дурманящий газ или прижимать щеку к ледяному свиному пузырю, пока кто-то, мало чем отличавшийся от цирюльника, который долгое время оставался главным специалистом по мелким операциям и зубным недугам, ковырялся у него во рту огромными щипцами.
Арнотт утверждал, что обнаружил смесь солей, которая при растворении могла снижать температуру ниже нуля по шкале Фаренгейта[192][10] – более чем на 30 ° ниже любой температуры, ранее применявшейся в медицине. Он считал, что столь экстремальный холод оказывает на организм совершенно иные физиологические и лечебные эффекты, чем обычная холодная вода или лед, так же как горячий компресс, паровая обработка и раскаленное добела железо (которое в те времена использовалось как прижигающее средство для уничтожения пораженных тканей) действуют на тело совершенно по-разному. Охлажденный солью лед открывал новые горизонты в медицинских процедурах.
С 1846 года под руководством Арнотта Брайтонский лазарет, расположенный на возвышенности над новыми постройками Кемп-Тауна к востоку от приморского курорта, стал центром экспериментов с охлаждением. Здесь он изучал применение льда для обезболивания при лечении рака, а также для терапии язв, различных кожных заболеваний и нежелательных новообразований. Арнотт обнаружил, что лед не только притупляет боль, но и, будучи использованным в качестве анестезии при хирургических операциях, предотвращает катастрофическое кровотечение. Тем не менее хирургам приходилось подстраивать технику владения скальпелем: «Замерзшая кожа режется не так чисто, как в естественном состоянии, а скорее напоминает жесткое мыло», – отмечал один из врачей [11]. Арнотт был страстным пропагандистом своих методов, и существуют свидетельства об использовании замораживания при удалении липомы, вправлении ущемленной грыжи и различных операциях на колене. Один из его современников, как сообщалось, удалил довольно большое количество генитальных бородавок «почти без боли и кровотечения… Некоторые из них были размером с инжир» [12].
Анестезия была интересной и, безусловно, несколько жуткой. Но… в каком-то смысле она была… ожидаемой? У меня было предчувствие, учитывая чарующие свойства льда и постоянные опасения по поводу его воздействия на тело (не говоря уже о скрытом моральном паническом настрое «Франкенштейна», который, признаюсь, немного повлиял на мое восприятие ранней науки и медицины), что должно быть что-то большее. Что-то неопределенное, что-то пересекающее грань. Что-то скрытое. И вот я нашел это что-то. Или, точнее, кого-то: Вильгельма Брауне, ведущего практика анатомического замораживания в XIX веке.
Биографические сведения о Кристиане Вильгельме Брауне трудно найти. Он родился в Лейпциге, Германия, в 1831 году и учился в Гёттингене и Вюрцбурге. После этого он начал карьеру военным хирургом (и оставался им до своей смерти в 1892 году), а затем занял кафедру профессора топографической анатомии в Лейпцигском университете.
Возможно, военная служба определила, что Брауне в своей анатомической практике акцентировал внимание на движении, подчеркивая, что форма следует за функцией, а биологическое развитие подчиняется механическим принципам. Исторически анатомия сосредоточивалась на отдельных органах или системах; топографическая же анатомия рассматривала тело как единое целое, изучая пространственные и взаимосвязанные аспекты различных внутренних частей, рассматривая наше тело как неизведанные ландшафты или темные регионы, которые нужно было нанести на карту. В каком-то смысле это было вторжение человеческого глаза в тело и наполнение его знаниями.
Вместо того, чтобы отслеживать ткани, которые скрытно перемещаются с места на место, топографическая анатомия ставила во главу угла срез – разрез тела через все, что там есть, показывая расположение каждой составляющей части. Но возникла проблема: люди довольно мягкие. И как только мертвые ткани и органы деформировались или смещались, всякие попытки теряли ценность для хирургов. Учитывая, что они оперировали живых людей, если разрез не отображал в точности то, что они обнаружат, разрезая живую плоть, он был бесполезен. До Брауне анатомы обворачивали тела гипсом или пропитывали их крепким алкоголем, пытаясь подготовить их к тому, чтобы они выдерживали долгое воздействие двуручной пилы, которая использовалась для разрезания. Но этого было недостаточно:
«Эти методы все еще недостаточны для того, чтобы придать органам жесткость, необходимую для того, чтобы их части не нарушались в процессе подготовки. Только замораживание трупов позволяет сохранить органы, их взаимное расположение и точную форму. Этот метод позволяет делать срезы различных частей тела на четко определенных уровнях. Исследование этих плоских срезов дает наиболее точное представление о положении, форме и взаимоотношениях органов» [13].
Это пишет не Брауне, а его немного более ранний французский современник, доктор Эжен Кинтьен Лежандр. Ведь Брауне не изобрел метод замораживания срезов[193]; его заслуга заключалась в совершенствовании этого метода и в том, что он заставил медицинское сообщество обратить на него внимание, начав эпоху, которая даже в те времена называлась «ледниковым периодом» анатомии и акушерства [15].
В 1872 году Браун создал «атлас» топографической анатомии, обладающий всем величием масштаба, точностью очертаний и нюансами цвета, которые подразумевает это слово. Три измерения превращались в два. Карта тела, такая же большая, как и само тело[194].
Мне хотелось увидеть больше, поэтому я записался на посещение зала редких материалов Wellcome Collection – лондонском музее и библиотеке, специализирующихся на связях медицины и гуманитарных наук, где хранится оригинальный экземпляр, – по крайней мере, английского перевода. Хотя он и не воспроизводил цвета литографий и их полный размер, 46 ксилографий все равно производили впечатление. Как описать, каково это – увидеть их воочию? Мне хочется назвать их изысканными, но это не так; они сохраняют материальную солидность под тонкими линиями, как рельеф горной цепи на карте. Расчлененные тела так красивы, что не выглядят неполными. Исполненные собственной правды, они обладают некой яркой целостностью. Возможно, я ожидал, что секционирование сохранит травму, полученную в ходе подготовки объектов? Если так, то ее не видно под спокойной и безмятежной поверхностью литографий. Но если задуматься слишком сильно о происхождении этих изображений, о людях под иллюстрациями, то они становятся глубоко тревожными.
Самые поразительные разделы – это те, что Брауне опубликовал в приложении к «Атласу»: изображения двух женщин, покончивших с собой. Одна – на последнем месяце беременности, другая – 35-летняя работница, которая утопилась, когда начались роды. В каждом случае Брауне сделал полный срединный разрез – строго по линии, проходящей между глаз и вниз, – и в каждой литографии обнажен ребенок в утробе: мальчик в одном случае, девочка – в другом. Девочка обхватывает пуповину, лежащую рядом, как скрученный канат. Оба ребенка кажутся умиротворенными, спящими. Эти изображения тревожат, завораживают, проникают в самое сокровенное. Они одновременно прекрасны и ужасны. Я представляю, насколько ошеломляющим было бы увидеть их в натуральную величину и в цвете. В каждом – человек, даже двое, перенесенные на бумагу с пугающей точностью, выставленные напоказ так, как прежде никто не был.
Как же Брауне это сделал? Он не объясняет полностью, лишь намекает в самом «Атласе». Он часто упоминает, что тело «подготавливается обычным способом» – как будто вообще можно говорить о чем-то «обычном» в таком процессе, что заставляет меня думать, что это, возможно, был своего рода «секрет фирмы». Но общие моменты можно реконструировать. После того как Брауне доставал свежее тело – в основном тех, кто покончил с собой, – он сначала располагал его в зависимости от того, в какой плоскости он хотел сделать разрез: для симметрии или удобства доступа. Одно тело он оставил на 14 дней на открытом прохладном воздухе Лейпцига, прежде чем заморозить[195]; в других случаях он отмечает, что вводил в артерии краску. Когда подготовка была завершена, труп помещался в герметичный металлический ящик, который затем погружался в лед с особой соленой смесью, созданной Брауне.
В приложении к двум беременным женщинами он дает более подробное описание:
«Хотя тело было принесено в анатомический кабинет в марте, погода была теплее, чем обычно для этого времени года, и было решено использовать искусственную смесь для замораживания, состоящую из соли и льда. В этой смеси тело хранилось шесть дней, при этом лед и соль неоднократно обновлялись, а температура поддерживалась на уровне –10 °R[196]. Такое длительное время хранения было сочтено необходимым, чтобы гарантировать полное замерзание всех частей внутри брюшной и тазовой полостей. И, когда тело распилили, оказалось, что замораживание прошло настолько успешно, насколько только можно было надеяться[197]» [17].
Чтобы точно перенести обе половины тела и верно воспроизвести то, что было показано на препарированном экземпляре, работа велась в прохладном подвале. Каждый день, прежде чем тело начинало оттаивать, рисование прекращалось и части тела снова помещались в замораживающую смесь, в которой они оставались на ночь. В это время части тела оставались в неизмененном положении, и рисунки выполнялись с точностью.
Разрезы выполнялись в холодной комнате и охлажденной пилой: сагиттально (вдоль по линии симметрии), коронально (продольно между грудной и спинной сторонами, спереди назад), поперечно или иногда под углом через часть тела – например, через голову на уровне глаз, чтобы показать их связи с мозгом. Иногда разрез не попадал точно по линии определенной части тела, например, мозга или уретры, и тогда немного подправляли его бритвой, чтобы точно воспроизвести все детали. Даже самая тонкая пила и самые опытные сотрудники могли повредить замороженную плоть, поэтому срезы затем тщательно очищались и промывались. Позже анатомы стали полировать их с помощью быстро вращающегося деревянного круга, смоченного водой и покрытого мелко измельченным пемзовым камнем. Затем части тела погружались в спирт, что делало их твердыми. Аккуратные срезы можно было делать толщиной около трех сантиметров, если они были периферийными или поперечными; если же сагиттальными или корональными, они должны были быть значительно толще.
В случае с двумя беременными женщинами произошел еще один неожиданный поворот. Снова Брауне: «Части, на которые плод был разделен при распиливании материнского тела, в конце были вновь соединены, чтобы можно было получить изображение исходного положения ребенка в теле матери» [18].
Посмотрите на иллюстрацию снова (она в разделе со срезами), и теперь вы увидите это: совершенно правдоподобный, трехмерный ребенок, нарушающий двухмерное пространство среза.
Позднее многие анатомы специализировались на особенно тонких срезах, представляя множественные, развивающиеся виды внутренних органов от среза к срезу. Метод Брауне, заключающийся в представлении только ключевых срезов, был, напротив, удивительно ортодоксальным; его важнейшее новшество заключалось в разработке способа создания невероятно точных рисунков: он брал затвердевший срез и замораживал тонкий слой воды поверх него, затем укладывал прозрачный лист бумаги на лед и точно копировал детали «с натуры», прежде чем передать рисунки литографу. «Я придаю особое значение тщательности деталей анатомических рисунков… Когда рисунки касаются такого сложного механизма, как человеческое тело, каждая линия должна быть верна природе и скопирована с величайшей тщательностью», – писал он [19].
Некоторые анатомы фотографировали свою работу для презентации, но фотография того времени не могла запечатлеть детали или нюансы так, как это мог бы сделать художник. Это иронично, что для самых точных и объективных изображений требовалась высокая степень искусности. В Брауне, по моему мнению, было что-то от шоумена – достаточно вспомнить ребенка в утробе, – но атласы были предназначены как учебное пособие, чтобы помочь студентам ознакомиться с контурами этого странного потустороннего мира и научиться ориентироваться в нем. В этом его методы были скрупулезными – например, он даже вводил воду в коленный сустав, чтобы она замерзла, предотвращая сжатие внутрисуставной полости, когда тело помещали в солевой раствор и охлаждали.
Лед был инструментом, замедляющим посмертное разложение. Он делал видимым то, что прежде было невидимо. Брауне, как мне кажется, одержим был стремлением видеть вещи ясно, и лед помогал ему в этом. Ясность его взгляда, прекрасное и ужасающее зрение, даруемое льдом, были поразительны. Больше не было неловкого нащупывания слепыми пальцами. То, что когда-то было невидимым – даже невообразимым, – теперь было раскрыто и могло быть облечено в слова и изучено[198]. Но какой ценой?
Анатомия – благородная наука. Ее истоки восходят к древнегреческому городу Александрии в III веке до нашей эры, а расцвет и модернизация пришлись на эпоху Возрождения. Леонардо да Винчи занялся анатомией, чтобы лучше понять строение мышц и костей, но вскоре его интерес углубился и он отпрепарировал не менее 30 тел. Рембрандт запечатлел анатомические уроки XVII века в двух картинах, одна из которых, «Урок анатомии доктора Николаса Тульпа» (1632), вошла в историю как один из шедевров голландского искусства. «Кто пренебрегает анатомией, тот нанесет вред и даже погубит своих пациентов», – писал Абуль-Касим аз-Захрави, арабский врач X века, которого считают отцом современной хирургии[199] [21]. Но, несмотря на всю свою пользу, анатомия на протяжении истории нередко оказывалась в забвении или даже под запретом. Вскрытие трупов также либо полностью запрещалось, либо строго регулировалось церковью и другими властями.
Одним из главных препятствий на пути к признанию анатомии была необходимость жертвовать мертвыми ради спасения живых. Это вызывало серьезные моральные сомнения. Вскрытие человеческого тела, даже во имя науки, шло вразрез с религиозными убеждениями, воспринимавшими его как вмешательство в божественный замысел. В XVIII и начале XIX века анатомия в Европе пережила особенно мрачный период. Количество медицинских школ стремительно росло, а вместе с ним и спрос на тела для исследований – причем спрос неизменно превышал предложение. Ради свежих останков раскапывали могилы, с виселиц похищали разлагающиеся тела, а порой ради нужного «материала» даже совершали убийства. Разграбление могил и похищение трупов стали повсеместным явлением. В Англии XVIII века людей, занимавшихся незаконными ночными эксгумациями, называли «воскрешателями»; случалось, что после вынесения смертного приговора они сами оказывались на анатомическом столе. Неоднократно рассказывали истории, как умирающим «помогали» покинуть этот мир быстрее, а анатомы, ограниченные коротким временным окном до начала разложения, начинали вскрытие, когда человек еще был жив.
Поскольку после вскрытия тело становилось неузнаваемым и не подлежало традиционному христианскому погребению [23], основным легальным источником медицинских трупов оставались казненные преступники. В XVIII веке в некоторых странах Европы даже вводили новые преступления, каравшиеся смертной казнью, лишь бы увеличить запас тел. Бесчестие, связанное с посмертным вскрытием, становилось почти синонимом виселицы – и едва ли не таким же мощным средством устрашения.
Некоторые государства пытались решить проблему нехватки тел с помощью новых законов, позволяющих использовать для анатомических демонстраций невостребованные останки бедняков, преступников и пациентов психиатрических больниц. В Великобритании перемены происходили медленнее, что подпитывало процветающий рынок похищения трупов. Тем не менее даже после смягчения законодательства в 1832 году предложение не могло удовлетворить растущий спрос. С 1858 года врачам предписали проходить два полных года анатомической подготовки, что многократно увеличило потребность в телах. В результате преподаватели фактически превращались в пособников по добыче трупов (или даже их частей), в которых так отчаянно нуждались их студенты [24].
Больницы обычно могли получать тела из местных трущоб, но университетам приходилось искать другие источники. Кембриджский университет даже организовал специальный «поезд мертвецов» [25], курсировавший дважды в неделю на высокой скорости: он отправлялся из Донкастера ночью и доставлял тела вплоть до Халла. Грузовые вагоны в хвосте состава разгружались уже после выхода пассажиров, и даже самые стойкие анатомы располагали всего несколькими днями, прежде чем разложение становилось непреодолимым. Несомненно, все более широкое применение льда хоть немного облегчало их нелегкую работу[200]. Такова была реальность, на фоне которой во второй половине XIX века стали применять метод замороженных срезов. Это был выбор, перед которым оказывался каждый начинающий врач или анатом.
Что чувствовали сами те, кто делал замороженные сечения? Всепроникающий запах смерти, прикосновение к телам, разрезы, скрежет пилы? Нужно ли было иметь ледяное сердце, чтобы разрезать замерзшее сердце?
Игры со смертью во имя улучшения жизни стирают фундаментальные этические границы. В этом чувствуется нечто фаустовское. Лед помогал Брауне ясно видеть своих подопытных, но не приводило ли это к моральному срыву? На сохранившейся фотографии Брауне непроницаем, образцовый джентльмен своей эпохи: седобородый, с военной выправкой, в темном сюртуке и ослепительно белой рубашке. А по его трудам можно заключить, что он спал спокойно. Это шедевры XIX века в искусстве – переводить ужас в нейтральный, дидактический тон, сглаживать острые углы, словно лед на только что распиленном разрезе. Нигде я не встретил признания того, что эти органы когда-то жили и двигались, были частью реальных людей. Я старательно искал имена, хоть что-то, что вернуло бы человечность объектам Брауне, но тщетно – только скупые пометки об их возрасте, росте и обстоятельствах приобретения трупа. Возможно, иначе и быть не могло.
В трудах этих анатомов почти невозможно разглядеть хоть какие-то сомнения или колебания относительно их методов. Ближе всего к этому я подошел, читая американца Томаса Дуайта, который в своей книге «Замороженные сечения ребенка» (да, именно так) 1881 года писал: «Веря, как и я, в то, что замороженные сечения сыграют важную роль в преподавании анатомии в будущем, я не стану говорить об их преимуществах – они говорят сами за себя» [27]. Этот ответ на невысказанную критику выглядит как оборонительная позиция, пронизанная подавленными тревогами.
Неприятная правда о медицинских достижениях любой эпохи состоит в том, что они нередко обходятся слишком дорого – так дорого, что эту цену либо скрывают от их получателей, либо предпочитают вовсе не признавать. Несомненно, замороженные сечения Брауне способствовали распространению анатомических знаний, помогали облегчить боль и страдания. А роды в его время были смертельно опасны – сколько врачей и акушерок воспользовались литографиями с изображением двух беременных женщин, скольким матерям и младенцам это спасло или улучшило жизнь? Можно ли это соизмерить с телом, опускаемым в лед?
Даже если человек движим гуманистическими идеалами, чувствует свою моральную правоту и непорочность, неприятное противопоставление целей и средств всегда рядом.
В медицинской профессии изготовление сечений замороженных трупов имело множество противников: его оппоненты были склонны считать, что рука не должна подчиняться глазу, и утверждали, что как учебное пособие оно уступает непосредственному опыту – времени, проведенному со скальпелем в теле. Оно никогда не сможет заменить умелые руки, закаленные хирургическим опытом. Возможно, самым серьезным возражением было мнение, что замороженные органы не сохраняют ту же массу и расположение, какие у них были, когда они были наполнены горячей кровью, и поэтому топография будет неправильно изображена, а карта не будет соответствовать территории.
В десятилетия сразу после magnum opus[201] Брауне сечение замороженных тел распространилось в Великобританию, США и за их пределы, но литографии Брауне, зловещие и беспрецедентно точные, оставались ориентиром, основным учебником для студентов анатомии, хирургии и акушерства в течение многих лет. Его работы были не только полезными, но и эфемерно прекрасными, и в определенном смысле их было невозможно улучшить.
На пересечении жизни и смерти, визуального удовольствия и ужаса от тела, высоких идеалов и низких методов, науки и научной фантастики, мне кажется, он идеально отражает момент XIX века – эпоху, когда было возможно заполнить стальной резервуар льдом, положить в него труп, разрезать его на части и быть вознагражденным за свои усилия. Почти как Франкенштейн.
Позже в своей карьере Брауне вернулся к военной тематике, но продолжал искать способы сделать невидимое видимым. Как и следовало ожидать от человека, глубоко вовлеченного в механические и физиологические аспекты анатомии, он был очарован движением и походкой. Локомоция человека (а также животных и насекомых) была предметом большого любопытства в XIX веке, потому что ее составляющие – приземляющиеся и отрывающиеся от земли стопы, бьющиеся крылья стрекозы – происходят слишком быстро и слишком часто, чтобы глаз мог их воспринять. Они были невидимы.
Его стремление понять движение тела во времени и пространстве привело его в круг общения с первопроходцами в другой области: фотографии. Возможно, наиболее известным из них был Эдвард Мейбридж, который в 1872 году создал знаменитую серию фотографий лошади в движении. Это было сделано по поручению Леланда Стэнфорда, бывшего губернатора штата США и железнодорожного магната, который был отчаянно, как только очень богатые люди могут быть отчаянными, по, казалось бы, незначительному поводу, стремился узнать, поднимаются ли все копыта лошади, идущей рысью, одновременно. Мне не удалось выяснить, знал ли что-то Брауне о работе Мейбриджа, но он, безусловно, был вдохновлен Этьеном-Жюлем Маре, французским физиологом и фотографом, который на самом деле опередил Мейбриджа, доказав гипотезу Стэнфорда насчет рыси, в том же 1872 году. Доказательство Маре было в виде диаграмм, а не фотографий, с использованием четырех датчиков давления, установленных на копытах лошади. В отличие от Маре и Мейбриджа, Брауне, как это часто бывает, выразил свое увлечение, хотя бы частично, заключив вещи в лед.
В 1880-х годах Брауне совместно с Отто Фишером начал колоссальное исследование человеческого движения, которое завершилось публикацией его работы «Походка человека» (Der Gang des Menschen), изданной после его смерти, в 1895–1907 годах. Последние эксперименты, направленные на определение того, как человек ходит, включали установку трубок Гейслера (трубок, наполненных электрическим светом, которые работали по аналогичным принципам с современными неоновыми лампами) на все важнейшие движущиеся части тела человека, тщательно изолированного от внешней среды, а затем, глубокой ночью (чтобы обеспечить темноту), фотографирование его во время ходьбы, так что огни оставляли точную пространственную карту его движения, напоминающую некоторые диаграммы Маре[202]. Странные отголоски гальванизма – оживления через электричество – в изображениях этого процесса, которые сохранились, делают это исследование, возможно, самым франкенштейновским из всех дел Брауне.
Именно на подготовительных этапах этих финальных экспериментов лед оказался полезен. Разбор некоторых сложных вопросов биомеханики требовал хорошего знания центра тяжести различных частей тела, и Брауне и Фишер провели годы исследований по этой теме, финансируемых Королевской саксонской армией, даже выпустили книгу «О центре тяжести человеческого тела в связи с оснащением солдата немецкой пехоты»[203].
До Брауне существующий метод заключался в том, чтобы подвешивать труп на веревке в разных точках и использовать отвес, чтобы определить, где находится центр тяжести. Но Брауне считал, что использование веревки приводит к неточностям. Поэтому он подошел к этому вопросу научно, как умел лучше всего: «Мы использовали сильно замороженные трупы, чтобы избежать ошибок, связанных с мягкостью материала», – писал он [28]. «Используя искусственную смесь для замораживания, мы замораживали трупы настолько сильно, что они оставались полностью жесткими до конца исследования, как целые трупы, так и их части, на которые они впоследствии делились».
Как только труп был заморожен «обычным способом», Брауне и Фишер забили в него стальной прут и подвесили тело на него. После серии расчетов с помощью двух отвесов и мела, они повторили операцию, воткнув стальной стержень вдоль другой оси. После третьего раза они смогли триангулировать[204] точку. Затем они распилили тело поперек и, используя нитку, чтобы отследить, где линии, отмеченные на коже, пересекаются внутри тела, определили точный центр тяжести. Когда определили центр тяжести всего тела, то его разделили на части, и для каждой основной области (нога, бедро, торс…) произвели отдельные расчеты.
Таким образом, замораживая тело, Брауне начал понимать, как оно двигается[205]. Несмотря на то, что методы были примитивными, работа была скрупулезной, и она по-прежнему считается ценной. На самом деле, рекламный текст для английского перевода (который был опубликован только в 1985 году) гласит: «Хотя эти результаты относятся к концу прошлого века, данные Брауне и Фишера почти не подвергались сомнению… Они остаются самыми точными данными по этой теме на сегодняшний день» [29].
К концу глава «О центре тяжести» делает странный поворот. Вдруг появляются фотографии солдат в разных позах: расслабленных, стоящих по стойке смирно, с винтовкой на плече и готовых к бою… на первый взгляд все нормально. Однако за исключением регламентированного снаряжения – рюкзака, патронного пояса, штыка, лопаты, фляги с водой и шлема – субъект полностью и всегда обнажен, а единственным, что прикрывает его смущение от того, что он пришел на бой так неподготовленным, является буквальный фиговый листок. После прочтения страниц, описывающих жестокость, проявленную по отношению к замороженным телам, или насыщенных сложными математическими уравнениями, такая легкомысленность была приятной, хотя я признаюсь, что так и не смог полностью понять, зачем был нужен этот «косплей». Как бы я ни пытался, я не мог понять, как это соотносится с мировоззрением Брауне. Он всю свою жизнь открывал окна в тело; тела были предметом его исследования, но его посредником был лед.
Первый этап использования замороженных срезов в анатомии был кратким. К 1890-м годам химическое вещество формалин стало конкурентом в сохранении трупов для исследований и демонстраций. Но в 1990-е годы, в еще один момент смены веков, дух работы Брауне был вновь возрожден. Сначала появился проект «Видимый человек» (Visible Human) в Университете Колорадо, который начал создавать архив цифровых изображений криосрезов человеческого тела. После того как были отсняты тела мужчины и женщины, пожертвовавших свои тела для медицинских исследований (завершено в 1994 и 1995 годах соответственно), директор Центра моделирования человека Колорадо доктор Виктор М. Спитцер согласился принять тело женщины по имени Сьюзен Поттер после ее смерти, она сама долго просила об этом. Когда они встретились в 2000 году, Поттер (по случаю родившаяся в Лейпциге) перенесла 26 операций, у нее были диагностированы меланома, рак груди и диабет. В дополнение к прочим несчастьям она передвигалась в инвалидной коляске после автокатастрофы и не думала прожить долго. В последующие 15 лет, до ее смерти от пневмонии в 2015 году, Спитцер был ее близким другом. Затем он заморозил ее тело, разделил его на четыре части и сделал 27 000 фотографий, снимая срезы толщиной около 63 мкм (миллионных долей метра).
В 1990-е годы на первый план вышел Гюнтер фон Хагенс, немецкий шоумен-анатом, чья собственная техника консервации тел – пластинация – позволила ему выставлять на обозрение в своих выставках Body Worlds мертвых людей, собак, лошадей и даже жирафов, в различной степени избавленных от внешних покровов, с их костями, органами, артериями, венами и другими системами, превращенными в пластик и продемонстрированными всему миру. Работа фон Хагенса вызвала немало споров – вопросы согласия, приличия и вкуса не исчезают, – но он настаивал, что эти экспонаты предназначены для образовательных целей. Также сообщалось, что он работал над новой техникой для создания сверхтонких замороженных срезов. В 2011 году фон Хагенс заявил, что у него болезнь Паркинсона и что, когда он умрет, его тело будет пластинировано и выставлено.
Тело Брауне, или то, что от него осталось, по моим сведениям, до сих пор находится там, где он его оставил, в лейпцигском кладбище в 1892 году. Тем не менее, как настаивал Томас Дуайт в 1881 году, замороженные срезы оказались полезными на долгие годы, и ледяная одержимость Брауне обрела вторую жизнь, которую ни он, ни объекты его экспериментов не могли себе представить.