Наука – это колдовство, которое действует[224].

Антропоцен… эпоха, в которой человечество должно осознать себя как неотъемлемую часть естественной истории Земли.

Лед, конечно, не имеет истории, которую можно проследить, – только историю таяния и испарения, не оставляющую никаких следов его существования.

Хотя Международный союз геологических наук (МСГН) еще официально не одобрил, идея, что человечество открыло новую геологическую эпоху, получила широкое культурное признание. Само появление термина «антропоцен» свидетельствует о все более очевидном понимании того, что человеческая деятельность оказала значительное влияние на экосистемы и климат планеты.

Одни считают началом антропоцена примерно 1850 год, когда промышленная революция выбрасывала сажу в атмосферу, положив конец малому ледниковому периоду в Европе и запустив необратимое, а возможно, и окончательное отступление альпийских ледников[225]. Другие датируют его 1945 годом, когда первые атомные взрывы оставили в ледяных кернах слой необычных радиоактивных изотопов. В 2019 году Рабочая группа по антропоцену при МСГН проголосовала за рекомендацию выбрать дату – середину XX века, и большинство склоняется к 1952 году. Но пока эксперты пытаются определить, когда и как именно мы оставили свой неизгладимый след в слоях земных пород, лед на планете продолжает таять.

Эти причины и следствия ясны вне всяких сомнений. Но вот наши отношения со льдом в антропоцене куда более сложны и неоднозначны. По мере ускоряющегося таяния возросло и внимание к ледяным экосистемам, к традиционным сообществам полярного круга и «Третьего полюса» и их праву на экологическую безопасность – иначе говоря, к криополитике. Все больше взглядов обращено ко льду на краях Земли и на ее крыше.

Но, разумеется, наряду с этим произошло и вопиющее пренебрежение к окружающей среде. В повседневной жизни мы все больше отдаляемся от природы – и ото льда тоже. С тех пор как в послевоенные годы в развитых странах массово распространились холодильники, центральное отопление и кондиционеры, мне кажется, наша первозданная связь со льдом ослабла. Мы больше не зависим от природных условий, чтобы добывать его, и нам не нужно заботиться о его сохранении; он не нужен нам для облегчения боли или сохранения пищи; да и радость от его присутствия мы испытываем куда реже. Теперь кубик льда – это просто ничем не примечательная вещь, совершенно взаимозаменяемая любым из пяти миллиардов других [2], ежегодно производимых лишь одной британской индустрией для охлаждения напитков.

Во многих предыдущих главах мы видели, как лед связывал нас с прошлым, но в этой речь пойдет о разрыве связи, о потере контакта с природными явлениями или даже об их подчинении. В этой завершающей главе рассматриваются способы, с помощью которых люди в умеренных широтах взаимодействовали со льдом после утраты этой естественной связи. В частности, речь пойдет о некоторых весьма специфических – а возможно, и странных – примерах, которые демонстрируют пренебрежение природными процессами и системами и показывают, насколько самонадеянным и этически спорным стало наше вторжение в криосферу. Благодаря нашим вмешательствам мы взяли лед под контроль и почти довели до совершенства извращенную привычку переворачивать времена года с ног на голову. Масштабы этой самонадеянности стали поистине ошеломляющими; но это мнимое господство оказалось не лишено последствий.

* * *

Начнем с истории двух братьев – Курта и Бернарда Воннегутов. В 1963 году, в том самом году, когда в Лагере века был демонтирован ядерный реактор, Курт опубликовал «Колыбель для кошки» – небольшой роман, в центре которого был лед. Хотя впоследствии он стал литературной звездой, в то время из двух братьев Воннегутов более известным был вовсе не Курт. Эта честь принадлежала Бернарду, который был на восемь лет старше и сыграл важную роль в создании «Колыбели для кошки». Вместе и порознь братья исследовали холод и границы науки: вклад Курта – зловещая история о страхе перед ядерной катастрофой, а Бернарда – фантастическая попытка подчинить себе природу.

Если начать с истории Бернарда, то она начинается с двух ученых – Ирвинга Ленгмюра и Винсента Шефера. Ленгмюр, лауреат Нобелевской премии, был, как все говорят, настоящим стереотипным рассеянным ученым, а его молодой ассистент – его верным спутником. Они находились в облаке на вершине горы Вашингтон в Нью-Гэмпшире. Вершина высотой 1917 метров служила для этих двоих увлеченных лыжников открытой лабораторией для исследования атмосферных электрических явлений в интересах правительства США во время Второй мировой войны (попросту говоря, они пытались выяснить, почему самолеты, пролетая через снежные бури, становятся электрически заряженными и теряют сигнал радиосвязи). Однако их внимание вскоре переключилось на лед. На вершине постоянно дули сильные ветры, а средняя зимняя температура составляла −4 °F (−20 °C), и она почти всегда была окутана облаками, которые при этих низких температурах представляли собой «переохлажденную» жидкую воду – воду, находящуюся в воздухе, температура которой значительно ниже точки замерзания, но которая каким-то образом отказывалась либо замерзать, либо выпадать в виде осадков.

Но происходили случаи, когда вода неожиданно превращалась в лед. Например, любые инструменты, которые они использовали, быстро покрывались инеем (льдом, который образуется непосредственно на твердых поверхностях из капель воды в воздухе)[226]. Оказалось, что, когда переохлажденная вода была неподвижной и не подвергалась каким-либо воздействиям, она не замерзала, но, если в нее вводили другое вещество, это провоцировало изменения. Ученые наблюдали, что этот «засев»[227] как бы учил молекулы воды правильно располагаться, а ядра льда получали точку опоры, которая помогала им расти[228].

Переохлажденная вода, вызывающая выпадение осадков и замерзание, таким образом, существовала задолго до времен Ленгмюра и Шефера, но процессы, лежавшие в его основе, оставались недостаточно изученными. Это непонимание представляло серьезную опасность для военной авиации. Самолетам необходимо было пересекать Северную Атлантику в любую погоду, но при столкновении с облаками иней мог привести к катастрофическим последствиям. В истории исследований обледенения, подготовленной NASA, говорилось: «Образование льда на крыльях приводило к потере подъемной силы; на рулевых поверхностях – к утрате управления; на датчиках давления воздуха – к искажению показателей скорости; на антеннах – к потере связи; на лобовых стеклах – к ухудшению видимости; а в воздухозаборниках двигателей и на пропеллерах – к снижению мощности» [3].

Ни одно из этих последствий нельзя было назвать приемлемым.

Пока Курт Воннегут воевал в Европе, его брат Бернард, обладатель степени PhD[229] Массачусетского технологического института, был направлен на базу по исследованию льда ВВС США в Миннеаполисе. Там он проводил дни, работая над люком в модифицированном бомбардировщике B-24, измеряя размер водяных капель и процессы образования льда прямо в полете. После демобилизации в 1945 году Бернард присоединился к ведущему исследовательскому центру компании General Electric – исследовательской лаборатории GE, где Ленгмюр и Шефер уже отошли от изучения обледенения самолетов. Теперь их интересовали сами облака.

Главные вопросы, которые волновали Ленгмюра и Шефера, заключались в следующем: какие механизмы превращают переохлажденную воду в лед? И можно ли научиться управлять этим процессом?

В 1946 году Шефер модифицировал морозильную камеру, выстелив ее черным бархатом и установив внутрь подсветку. Дыша в нее, он создавал крошечные облака водяного пара. Больше не нужно было взбираться на вершину горы. Однажды жарким летним днем морозильник с трудом достиг привычной температуры −23 °C. Чтобы ускорить процесс охлаждения, Шефер взял сухой лед из лаборатории и бросил его внутрь. В тот же миг из переохлажденного водяного пара возникли миллионы сверкающих кристаллов льда, которые плавно опустились на дно камеры. Этот случай показал, что экстремально низкие температуры могут играть роль в процессе «засева». Казалось, это была чистая магия.

Когда Шефер продемонстрировал результат своему руководителю, Ленгмюр записал в рабочем журнале General Electric: «Управление погодой» [4]. Вскоре к их команде присоединился Бернард Воннегут. Вместе они пытались взять под контроль процесс засева облаков, стремясь искусственно изменить погоду и тем самым подчинить себе саму природу.

13 ноября 1946 года вместе с пилотом Кёртисом Тэлботом они провели свое первое полевое испытание на ничего не подозревающем облаке над горой Грейлок в Беркшире, штат Массачусетс. «Кёртис вошел в облако, и я запустил распылитель, – написал Шефер в лабораторных записях о первом испытании в воздухе. – Я сбросил около трех фунтов [сухого льда], затем развернулся и направился на юг. В тот момент, когда я посмотрел назад, меня охватил восторг: из облака, через которое мы только что пролетели, падали длинные струи снега» [5].

Там, где еще недавно висело облако, теперь зияла дыра, по краям которой клубились беспорядочные вихри.

Шефер продолжал в своих записях: «Затем мы развернулись к западу от облака и увидели струи снега, которые, казалось, свисали на 600–900 метров ниже нас, а само облако стремительно рассеивалось – почти так же, как то, за которым мы наблюдали в охлажденной камере в лаборатории… Пока мы еще находились в облаке, вокруг нас сверкали ледяные кристаллы… Я воскликнул: “Мы сделали это!” [5]».

«Ученый создал настоящие снежинки», – на следующее утро провозгласила The New York Times [6]. Но эта новость уже устарела в тот самый момент, когда газета поступила в продажу. Тем же днем, 14 ноября, Бернард Воннегут ввел в морозильную камеру дым из йодистого серебра и вызвал впечатляющий поток ледяных кристаллов. Используя вещество, по структуре очень близкое ко льду, он добился более длительного и масштабного эффекта – а главное, лед начинал формироваться уже при температурах до −4 °C. Вне лаборатории требовалось еще многое доработать, но сам принцип был теперь ясен.

После объявления о первом успешном полете с засевом облаков General Electric буквально завалили запросами. Среди обратившихся были поисково-спасательная группа, надеявшаяся рассеять туман для обнаружения разбившегося самолета, владелец горнолыжного курорта, мечтавший о более плотном снежном покрове, и голливудский продюсер, желавший «штучные метели» для съемок [7]. Технология обещала множество захватывающих, мощных и, что особенно важно, благотворных применений в реальной жизни. Еще до испытаний над горой Грейлок Шефер отправил служебную записку, в которой предполагал: «При соответствующей организации, вероятно, возможно расчищать зоны вокруг аэропортов и воздушных коридоров, а также вызывать снегопады в горных районах, где снег можно использовать для накопления воды и зимнего спорта, предотвращая его выпадение в городах» [8].

Позднее GE заявила, что эти открытия могут «оказать глубочайшее влияние на экономику как внутри страны, так и во всем мире» [9]. В одном из отчетов компании даже утверждалось: «Всю атмосферу Соединенных Штатов можно было бы засеять за один раз, используя всего несколько фунтов йодистого серебра» [10].

Хотя исследовательская лаборатория GE в Скенектади была крупнейшим и самым престижным частным промышленным научным центром в стране, масштабы возможных последствий выходили далеко за рамки ее возможностей. Чтобы продолжить исследования, требовались ресурсы, которые мог предоставить лишь один из ключевых партнеров компании – государство[230]. Нет ничего удивительного в том, что дядя Сэм проявил живейший интерес к сотрудничеству.

* * *

После того как 22-летний Курт Воннегут вернулся с ужасов Второй мировой войны, он женился на своей школьной возлюбленной и поступил в Чикагский университет, но бросил учебу, когда его магистерская диссертация была отклонена. В депрессии, в трудном положении и с маленьким ребенком на руках, по предложению Бернарда он подал заявку на должность штатного журналиста в GE.

Когда Курт начал работать в новостном бюро GE в конце 1947 года, его задачей была подготовка материалов для прессы. Армия уже вела полевые работы по засеву облаков, а изначальные «вызыватели дождя» были ограничены своими лабораториями. Курт не занимался контролем погоды, но теперь оказался в орбите своего брата и, вероятно, был в курсе его проекта, пусть и неофициально – работа над проектом Циррус[231], как он теперь назывался, требовала соответствующих разрешений.

Сходство между сюжетом «Колыбель для кошки» и работой Ленгмюра, Шефера и Бернарда очевидно. Короткий роман Курта посвящен льду-девять, изобретению ученого по имени Феликс Хонникер, который также является одним из отцов атомной бомбы. Как объясняет один из коллег Хонникера:

«Теперь представьте себе, – с явным удовольствием продолжал доктор Брид, – что существует множество способов кристаллизации, замораживания воды. Предположим, что тот лед, на котором катаются конькобежцы и который кладут в коктейли – мы можем назвать его “лед-один”, – представляет собой только один из вариантов льда. Предположим, что вода на земном шаре всегда превращалась в лед-один, потому что ее не коснулся зародыш, который бы направил ее, научил превращаться в лед-два, лед-три, лед-четыре… И предположим, – тут его старческий кулак снова стукнул по столу, – что существует такая форма – назовем ее лед-девятъ – кристалл, твердый, как этот стол, с точкой плавления или таяния, скажем, 100 °F, нет, лучше 130 °F» [11].

Этот лед-мутант имеет способность уничтожить мир: если его освободить, даже небольшой кусочек льда-девять, одно «семечко», научит всю воду, с которой он соприкасается, новому способу кристаллизации и, поскольку это вещество – твердое при комнатной температуре, заморозит все. К сожалению, кусок льда-девять попадает в руки стареющего диктатора на одном из Карибских островов. Не будет спойлером сказать, что роман не заканчивается хорошо.

«Колыбель для кошки» была написана в самые морозные дни холодной войны, в разгар кубинского ракетного кризиса. Идея льда как вещества, неправильное использование которого может привести к концу света, кажется явным выражением беспокойства по поводу всепоглощающих ядерных угроз – еще один пример того, как человечество предполагает, что обладает божественными силами. Курт не мог знать о невольных параллелях с армейскими капитанами в Лагере века: как и они, он скрывает ощутимую опасность ядерного уничтожения под ледяной оболочкой.

Точно так же, как засев был заимствован из реальной науки, идея, что лед может существовать в нескольких кристаллических конфигурациях или «фазах», верна. Обычный лед известен как лед I_h – «h» от слова «гексагональный», и он имеет точно ту форму, которую мы видели в пятой главе: атомы кислорода и связанные с ними атомы водорода, соединенные в жесткой тетраэдрической решетке посредством водородных связей. Это практически единственный тип льда, который существует естественно на Земле[232]; однако при определенных условиях – если немного нарушить решетку – молекулы жидкой воды могут кристаллизоваться в твердое состояние несколькими другими способами. На данный момент известно 20 кристаллических фаз льда, а самая новая, лед XIX, была описана и названа Университетом Инсбрука в 2021 году.

Кроме льда I, ни одна из этих фаз не может существовать, кроме как при чрезвычайно высоком давлении (во много раз больше, чем давление на дне самых толстых льдов Антарктиды) и в основном при очень низких температурах. Однако, вероятно, они существуют в большом количестве в космосе, например во льду, образующемся под высоким давлением при столкновении метеоритов, так что изучение этих фаз важно для астрофизики; но на Земле они могут быть вызваны только в лабораторных условиях и часто лишь на мгновения, в течение долей секунды, которые может посчитать только компьютер. Безусловно, будут открыты и другие фазы льда, но нет причин думать, что они будут менее мимолетными и экстремальными[233]. Это всего лишь один из множества примеров того, как лед, несмотря на свою повсеместную распространенность, все еще хранит много тайн.

Настоящий лед IX был открыт и описан в 1968 году, через пять лет после вымышленного льда-девять Курта. Он плотнее обычного льда и плавится при температуре ниже нуля, так что его предостерегающая история, хотя и основана на прочных концептуальных основах, является плодом воображения.

Большая часть новостей, поступавших из проекта Циррус в первые послевоенные годы, была положительной. В 1948 году Ленгмюр поехал в Гондурас, чтобы изучать засев облаков компанией United Fruit, а Шефер отправился в Скалистые горы, чтобы изучить план по использованию засева облаков для борьбы с лесными пожарами. Были проведены многообещающие испытания, в ходе которых на высокогорные пустыни Нью-Мексико вылились миллионы литров дождевой воды. Ленгмюр все более настойчиво высказывал свои взгляды о потенциале контроля за погодой. Использовалось все больше самолетов бóльших размеров и специальных модификаций самолетов. Бернард Воннегут играл с огнем, чтобы создавать свой лед: для вызывания осадков с помощью миллионов искр он использовал пропитанный йодистым серебром уголь, обрабатывая 10 000 кубических миль воздуха за час. Но также появились первые признаки того, что попытки контролировать погоду могут быть крайне опасными.

В октябре 1947 года команда GE сбросила 80 килограммов сухого льда на ураган и вокруг него, чтобы проверить, сможет ли он повлиять на его курс. После засева урагана, который направлялся на восток, в сторону моря от Флориды, тот неожиданно повернул на юг и снова обрушился на сушу в Джорджии, нанеся ущерб на миллионы долларов. Честно говоря, это нельзя было полностью возложить на действия команды GE. Штормы часто резко меняют курс, и существует мнение, что ураганы не часто содержат большие объемы переохлажденной воды, так что, вероятно, засев мало повлиял на его поведение. Но, очевидно, это стало провалом в глазах общественности. Южане, пострадавшие от неожиданного поворота, угрожали подать в суд или посадить в тюрьму вмешавшихся янки, которые, как они полагали, устроили бедствие на их землях.

Еще одним весьма мутным делом стал план 1950 года, разработанный в сотрудничестве с комиссаром по воде Нью-Йорка, который предполагал удовлетворить растущие потребности города, манипулируя дождевыми облаками. В самом прямом смысле этого слова план оказался успешным, добавив миллиарды литров воды в резервуары города. Однако это также привело к грандиозным юридическим проблемам. Мэр Олбани, города в северной части штата, пригрозил подать в суд, утверждая, что облака с водой его города были перехвачены, а владелец загородного клуба в Катскилл подал судебный иск против «вызывателей дождя», жалуясь, что нескончаемая пасмурная погода наносит ущерб его бизнесу.

Хотя заявление о наложении судебного запрета было отклонено Верховным судом штата, это дело, а также катастрофа с ураганом, подчеркнули сложные этические и юридические вопросы, которые возникали из-за засева облаков. Не было сомнений в том, что при правильном применении эта технология может вызвать образование кристаллов льда, что, в свою очередь, может привести к осадкам. Но было невероятно сложно установить причину и следствие в такой большой и бесконечно разнообразной системе, как погода, или защититься от непредвиденных последствий. Эти последствия могли быть потенциально громадными и абсолютно непредсказуемыми, что добавляло этическую опасность вмешательства в природу. Этот вопрос возникал снова и снова: раз мы можем что-то сделать, должны ли мы это делать[234]?

Курт Воннегут был известным военнопленным и, будучи в плену в Дрездене, днями выносил тела из подземных укрытий после того, как город был подвергнут бомбардировке Союзниками, так что он знал что-то о технократии и моральной ответственности. В одном из последующих интервью он провел явные параллели между своими переживаниями на войне и путем, который выбирал GE. «Во время Великой депрессии мы действительно верили, что ученых и инженеров нужно поставить во главе и что технологическая утопия возможна», – сказал он. «Для меня это было ужасно: после того как я так верил в технологии… увидеть, как эта технология используется для разрушения города и гибели 135 000 человек… Меня тошнило от использования технологии, на которую я возлагал такие большие надежды. И я стал бояться ее». Он также лично критиковал Ленгмюра, которого, по его словам, «более или менее можно назвать прототипом Феликса Хонникера. Ленгмюр был абсолютно равнодушен к тому, как будут использованы истины, которые он выкапывал из камня и передавал кому угодно. Но любая истина, которую он находил, была прекрасна сама по себе, и ему было все равно, кто ее получит следующим» [13].

Погоня GE за контролем над погодой была, по мнению Курта, проявлением маниакального величия, высокомерия и недостатка понимания или уважения к природе. Он был не единственным. Множество метеорологов высказывали опасения по поводу ученых, обученных в лабораториях, которые претендовали на господство над силами и системами, которые они на самом деле не понимали. Вот несколько ярких строк, написанных одним из таких сомневающихся, норвежцем Сверре Петтерссеном, который был среди тех, кто сомневался в планах GE:

«Ленгмюр не осознавал сложность метеорологии как науки. В атмосфере сосуществуют и взаимодействуют процессы, охватывающие бесконечно разные пространственные масштабы и продолжительности жизни; импульсы и энергия передаются через весь спектр явлений – от молекулярных процессов до глобальных циркуляций и изменений в атмосфере в целом. Ни один химик, физик или математик, который не жил с метеорологией и не научился понимать ее особенности, не может дать обоснованное суждение, как атмосфера отреагирует, если вмешаться в детали природных процессов» [14].

Что касается прошедших около 60 лет истории экологии, то эти уроки, похоже, еще не усвоены.

* * *

Перейдем от контроля над реальной природой к созданию искусственной, а именно к машине для снега – изобретению, которое в меньших масштабах оказалось гораздо более успешным в деле кражи энергии природы, но которое также имело далеко идущие последствия.

Она была создана на заднем дворе студии в Бербанке в 1934 году во время съемок фильма «Пока вращается Земля», пасторальной драмы, которая заслуживает места в истории, пожалуй, лишь за это. Дитя воображения технического директора Warner Bros, Луиса Гейба, первая машина для снега состояла из трех вращающихся лезвий, которые срезали ледяной блок весом в 180 килограммов, а также вентилятора, который раздувал полученные кристаллы в воздух. Голливудские «снегоделы» ранее подделывали снег с помощью различных материалов, таких как мыльные хлопья, гипс, соль, отбеленные кукурузные хлопья или пироцел (материал, схожий с тем, что используют стоматологи для снятия слепков зубов), чтобы создавать следы на снегу. Также хорошо справлялись с ролью снежинок кружочки, пробитые дыроколом.

Натертый лед оказался стоящей хитростью, так как он падал, как настоящий снег. Однако он также таял, как настоящий снег, под светом софитов и калифорнийским солнцем, так что для оформления декораций он не подходил. Культовый рождественский фильм «Эта замечательная жизнь» (1946) использовал 300 000 тонн натертого льда, 300 тонн гипса и штукатурки, плюс 6000 галлонов[235] химикатов для изготовления фомита (смеси химических веществ, используемой в огнетушителях), который в сочетании с мылом и водой и мог заменить все – от мягких и пушистых сугробов до дикой и яростной метели. Столько времени и усилий, чтобы создать что-то, что просто исчезнет! В фильме «Волшебник страны Оз» (1939) тем временем использовались кристаллы асбеста вместо замерзшей воды. Это касалось и многих других фильмов: по словам одной книги о кинематографических спецэффектах, асбест «доставлялся на студии и раскладывался по всем поверхностям. Его даже укладывали на волосы и одежду актеров и засыпали в машины для ветра, чтобы создать живописные, но токсичные метели» [15].

Вне Голливуда изобретение Гейба быстро было принято индустрией зимних видов спорта. Зимой 1934 года, столкнувшись с нехваткой натурального снега для мероприятия, которое они проводили, Лыжный клуб Торонто одолжил измельчитель льда у местного катка. В последующие годы техника строгания льда использовалась для создания снега на арене Бостон-гарден во время выставки зимних видов спорта, на Мэдисон-сквер-гарден в Нью-Йорке и даже в Лос-Анджелесе, где, по данным Smithsonian Magazine, «в марте 1938 года, в день с температурой 63 °F (17 °C), студийные снегоделы перемололи 350 тонн льда [16], чтобы создать сугробы высотой четыре-пять футов на гигантском трамплине в центре Мемориального колизея. 20 000 человек собрались на соревнования, наблюдая, как лыжники прыгают в воздух на высоту более ста футов».

Менее трудоемкий и более научный способ создания искусственного снега был случайно открыт в 1944 году, когда Канадская лаборатория низких температур изучала – странное совпадение – образование инея на реактивных двигателях. Когда ведущий ученый доктор Рэй Рингер и его коллеги распыляли капли воды в сторону корпуса двигателя в аэродинамической трубе с температурой ниже нуля, они обнаружили, что вместо образования инея, как они ожидали, охлажденная вода замерзала в воздухе, проходила через реактивный поток и выбрасывала снег с заднего конца.

Доктор Рингер не запатентовал свою случайную систему производства снега; возможно, для него это было досадой, а не возможностью. Эту идею реализовал человек по имени Уэйн М. Пирс младший, который управлял компанией по производству лыж в Коннектикуте вместе с двумя друзьями, Артом Хантом и Дейвом Ричи. Зимой 1949 года он создал снегогенератор, используя компрессор для покраски, насадку и садовый шланг: вода, проходя через холодный воздух, превращалась в крошечные кристаллы льда.

Патент был подан в 1950 году – почти в нулевой год антропоцена – и получен спустя несколько лет. На самом деле система Пирса использовалась на одном из горнолыжных курортов Коннектикута, Mohawk Mountain, уже зимой 1949 года, но, похоже, коммерческого успеха она не принесла. Через пару лет Пирс продал патент, а в итоге он и вовсе был аннулирован – ведь первым до этого додумался Рингер.

Современные снежные пушки работают по тем же принципам, что и система Пирса, но в обновленном дизайне. Они сочетают мощный вентилятор с несколькими форсунками, распыляющими мелкодисперсный туман из холодной воды, а также отдельный набор форсунок, подающих смесь воды и сжатого воздуха. При расширении сжатый воздух охлаждается, превращая небольшие капли воды в ледяные кристаллы, которые затем служат «затравками» для остальной воды. Вся эта смесь выбрасывается мощным вентилятором на высоту до 50 метров, и пока она падает, происходит волшебство: кристаллы соединяются, превращаясь в снег.

Чтобы усилить процесс, обычно добавляют специальный нуклеирующий агент – вещество способствующее образованию ядер кристаллизации (в современных машинах это часто белок, вырабатываемый бактериями и поставляемый в виде лиофилизированных гранул), – который распыляется через дополнительные форсунки. Это увеличивает количество образующихся ледяных кристаллов и делает пушку эффективной при разных температурах и атмосферных условиях.

Однако. Одна из проблем со снегом, созданным с помощью машин, состоит в том, что, строго говоря, получается не совсем снег. В попытке учесть все нюансы в своей патентной заявке Уэйн Пирс сослался на глоссарий метеорологических терминов Национальной метеорологической службы США: «Снег – это осадки в виде мелких ледяных кристаллов, падающих либо поодиночке, либо в рыхлых скоплениях (снежинки)» [17]. Искусственный снег действительно соответствует этому определению. Но, поскольку он не образуется на большой высоте, как натуральный, его кристаллы не успевают зависнуть в воздухе, накапливая массу, и у них нет времени развить те самые изящные, причудливые дендритные лучи, которыми славятся снежинки. Вместо этого искусственный снег (в индустрии избегают слова «искусственный») чаще всего падает в виде крошечных полых ледяных сфер, плотность которых в пять раз выше, чем у натурального снега. Он более устойчив, его проще укатывать на трассах, но он лишен той самой легкости и пушистости, за которую его любят лыжники. А если упадешь лицом вниз, ощутить разницу можно весьма болезненно.

Еще одна проблема – огромные ресурсы, которые расходуют снежные пушки. Согласно шведскому исследованию 2011 года [18], для создания одного кубического метра снега с помощью мобильной снежной пушки требуется от 3,5 до 4,3 кВт/ч электроэнергии [19] – этого хватило бы, чтобы проехать на Tesla около 20 километров [20]. В некоторых случаях энергопотребление может быть втрое выше[236]. Кроме того, для производства одного кубометра качественного искусственного снега может понадобиться около 400 литров воды, а современная мощная снежная пушка способна вырабатывать до 120 кубометров снега в час [22]. Другое исследование 2011 года показало, что на покрытие одного гектара горнолыжного склона требуется от трех до четырех миллионов литров воды. Я уж не буду пересчитывать, сколько километров на электромобиле можно проехать на таком количестве энергии, но результат, думаю, впечатлит.

Практически все горнолыжные курорты используют искусственный снег. На Зимних Олимпийских играх 2022 года в Пекине планировали полностью обойтись им, израсходовав, по некоторым оценкам, 25 миллиардов литров воды [23]. Однако погода внесла свои коррективы: некоторые соревнования, включая гигантский слалом, пришлось переносить из-за внезапного выпадения натурального снега. Более того, организаторам даже пришлось очищать лыжную трассу от нежелательных осадков с помощью воздуходувок.

Моя мысль здесь не столько в том, насколько абсурдно и расточительно расчищать лыжную трассу от «неудобного» снега с помощью воздуходувок (хотя, безусловно, это и абсурд, и расточительство), сколько в масштабе этих вмешательств в природный мир. Криосфера – та часть нашей планеты, что состоит из замерзшей воды, – когда-то принадлежала исключительно естественным льдам и снегам. Но, начиная с использования селитры и опытов естествоиспытателей вроде Корнелиуса Дреббеля, она постепенно подверглась колонизации искусственным холодом. А около 1950 года эта колонизация резко ускорилась. Развитие технологий охлаждения и создание искусственно охлаждаемых пространств – кондиционирование воздуха[237], домашние холодильники, холодовые цепи, дата-центры – не только расширило криосферу, но и изменило ее до неузнаваемости. Новый мир, новый континент «холодного пространства».

Чертеж патента 1954 года на первые коммерческие устройства для производства искусственного снега.

Снежные машины – лишь крошечная часть холодного пространства, и, поскольку они производят настоящие кристаллы льда, а не просто искусственное отсутствие тепла, они представляют меньшинство в этом явлении. Но они являют собой микроэкосистему дорогостоящего парадокса всех наших усилий по созданию искусственного холода. Снегогенераторы потребляют энергию, произведенную где-то еще, и выделяют тепло, производя снег. Каждый раз, когда мы создаем холод в одном месте, мы нагреваем мир в другом. Чем больше ненатурального холода мы порождаем, тем больше природного холода уничтожаем, и тем он становится более дефицитным. Вот почему лед тает. Почему нам нужны снежные пушки? Потому что снега недостаточно. Что делают снежные пушки? Добавляют углерод в атмосферу. Что это вызывает? Меньше снега. И так змея кусает свой хвост.

Или, как выразился Майкл Браво, который, если помните, ввел термин «криополитика»: «Чем больше растут наши экономики, тем больше охлаждения нам нужно, чтобы поддерживать умеренный климат, и тем больше тепла, парниковых газов и углерода мы производим в качестве внешних эффектов или непреднамеренных побочных продуктов. Следствие этого… заключается в том, что мы потребляем все большие запасы наших ледяных ресурсов из хранилищ на полюсах и горных районах» [25].

* * *

Теперь мы подходим к одному из самых странных поворотов логики позднего капитализма: повторяющимся планам буксировать айсберги на большие расстояния, чтобы смягчить засуху в засушливых странах, – зрелищное смешение науки и научной фантастики, как если бы мы, как вид, больше не распознавали, где находятся границы.

Идея буксировки айсбергов существует как минимум 200 лет. В литературном сборнике 1825 года есть зашифрованная ссылка на «старый проект буксировки айсбергов в Южный океан с целью уравнивания температуры Земли», что, возможно, является сатирой, но это показывает, что эта безумная схема была хотя бы в коллективном воображении[238]. Известно, что в XIX веке небольшие айсберги (часто оборудованные парусами) действительно буксировались в Вальпараисо, Чили, Кальяо, Перу, где их использовали в пивоварнях в процессе пивоварения, а также для охлаждения напитков и продуктов. В 1860-х годах существовало как минимум два проекта буксировки айсбергов в Индию – очевидно, под влиянием, хотя и не оспаривая, маловероятного успеха Фредерика Тюдора в перевозке льда.

Эту идею возродил после Второй мировой войны (опять же, примерно в нулевой год антропоцена) непримиримый океанограф Джон Д. Айзекс из Института океанографии Скриппса в Калифорнии. Он «пытался облегчить нехватку воды в Калифорнии, перетаскивая айсберги из Аляски или Антарктиды» [26], но его план, который он продвигал время от времени в течение последующих нескольких десятилетий, вызвал различную реакцию в институте. Айзекс определил, что таблитчатые айсберги (длинные, плоские и низкие) будут двигаться лучше всего, и полагал, что Чили и Перу – лучшие пункты назначения благодаря их близости к Антарктиде и сильным холодным океаническим течениям, которые мчатся с юга вдоль их побережья. Несмотря на то, что предполагаемая цена транспортировки айсберга стоимостью сто миллионов долларов составляла всего 1 % от этой суммы, его усилия так и не увенчались успехом[239].

Диаграмма корпорации Rand, изображающая поезд айсбергов в пути.

С 1960-х годов нефтяные компании начали буксировать и отклонять айсберги, угрожающие их платформам, и существовали периодические планы по буксировке айсбергов на большие расстояния в качестве источников воды. Возможно, самым крупным и сложным был проект, представленный в 1973 году корпорацией Rand, исследовательским центром, поддерживаемым правительством США. Rand предложила буксировать «поезда» из айсбергов, каждый шириной от 300 до 600 метров и общей длиной от 20 километров или более, в засушливые города. Моделируя транспортировку из моря Росса в Антарктике в Калифорнию, они утверждали, что стоимость воды составит около 30 долларов за акр-фут (вода, полученная из куска льда площадью в один акр и толщиной в один фут), в то время как аналогичное количество питьевой воды, произведенной опреснением, обойдется в сто долларов. Передний край каждого айсберга планировалось покрыть пластиковыми покрытиями, чтобы задержать слой холодной талой воды и минимизировать таяние.

Документ Rand полон формул для расчета сопротивления воды и картами морских маршрутов, которые должны были доставить айсберги к побережью Калифорнии за год или меньше, где их планировалось причалить и медленно нагревать (вероятно, с помощью окружающей морской воды), чтобы освободить их пресную воду. Для «поезда айсбергов» потребовалось бы немало энергии: авторы рекомендовали прикрепить к конвою плавучую атомную электростанцию для обеспечения его энергией.

Предложение Rand не получило развития. Но оно не умерло. В 1977 году в Университете штата Айова, в центре американского Среднего Запада, как можно дальше от угрозы айсбергов, прошла Первая международная конференция и семинары по использованию айсбергов для производства пресной воды, модификации погоды и других целей. Мероприятие было спонсировано принцем Мохаммедом ибн Файсалом, племянником короля Саудовской Аравии Халида – правителя пустынной страны, которая явно имела интерес в получении дешевой, чистой воды в изобилии.

Конференция привела к созданию множества статей, расчетов и обсуждений, которые подчеркнули многочисленные препятствия, с которыми столкнется серьезный проект по буксировке айсбергов. Темы варьировались от выбора айсберга подходящей формы, чистоты и прочности (исследования показали, что вибрации при буксировке даже со скоростью половины узла могут привести к разрушению айсберга) до гидродинамики, состава почвы на потенциальных местах высадки, множества экологических проблем и вопросов международного права: Антарктический договор, ратифицированный в 1961 году, запрещает извлечение любых ресурсов к югу от 60° широты. Таяние айсберга в пути было огромной проблемой. Не все считали, что можно решить эту проблему с помощью изоляции. «Как только вы пересечете экватор, на конце вашей буксирной веревки останется только канат», – прокомментировал Уилфорд Уикс, делегат от Айовы, представляющий Исследовательскую лабораторию холодных регионов армии США [27].

Правда заключалась в том, что буксировка айсбергов для получения воды – настолько масштабное предприятие, что оно не могло бы быть реализовано без государственной поддержки. После отчета Rand принц Аль Фейсал покинул свою должность руководителя программы опреснения воды в Саудовской Аравии, основал компанию Iceberg Transport International и вложил большие суммы собственных средств в эту идею. Но те, кто находился у власти, в конечном итоге решили инвестировать ресурсы Саудовской Аравии в технологии опреснения, похоронив усилия Аль Фейсала в воде.

За исключением небольшого вмешательства NASA в 1979 году, в общественном дискурсе почти не обсуждали буксировку айсбергов до 2010-х годов. К тому времени компьютерное моделирование среди прочего значительно улучшилось, что упростило планирование некоторых гигантских логистических проблем буксировки. Более того, потребность в воде только возросла. В последние годы как Объединенные Арабские Эмираты, так и Южноафриканская Республика объявили о серьезных планах – будь то с государственной финансовой поддержкой или с государственным разрешением – перевезти Антарктиду в их страдающие от недостатка воды земли.

Я искал что-то подобное по масштабу этим схемам с айсбергами и нашел лишь Джеффри Пайка и его «корабль-айсберг». Но даже необходимость выживания в условиях мировой войны не оказалась достаточной для того, чтобы его самоходные айсберги стали жизнеспособными, и пока неясно, обеспечат ли медленно нарастающие проблемы с водными ресурсами достаточный стимул для того, чтобы переместить гору льда на половину окружности Земли.

Единственные другие сопоставимые вмешательства имели место в мире искусства, хотя их масштабы были гораздо меньше. В 2019 году Олафур Элиассон выставил большие куски гренландских ледников из Северной Атлантики рядом с галереей Tate Modern[240] и в офисе Bloomberg в Лондоне (спонсора), привнеся физические последствия климатического кризиса прямо в Лондон. Я посетил выставку и увидел, как этот древний лед тихо тает на асфальте между стеклянным фасадом галереи и бурной коричневой Темзой. Между тем художница Кэти Патерсон сделала звуковые записи с трех ледников в Исландии, которые были записаны на три виниловые пластинки, затем в формах с использованием растаявшей воды с каждого ледника сделаны отливки и снова заморожены. Ледяные диски затем проигрывались одновременно на трех вертушках, пока они не растаяли полностью.

Почему сравнение с художниками? Работы Элиассона и Патерсон были направлены на привлечение внимания к хрупкости природы и климатическому кризису. Самый продвинутый проект буксировки айсбергов, разрабатываемый в ОАЭ, тоже заявляет о своей экологичности – в первую очередь за счет снижения загрязнения, исходящего от 120 опреснительных установок страны. По собственным данным, эти водные заводы ежедневно сбрасывают в воды Персидского залива почти 24 тонны хлора, 65 тонн химических очистителей и 300 килограммов меди [28]. Вторым важным пунктом в списке экологических преимуществ проекта значится использование айсбергов для питьевой воды и орошения, что, как утверждается, поможет замедлить повышение уровня моря, вызванного таянием льдов.

Этот последний аргумент я собирался просто вынести на страницу без комментариев. Как лишний снег, сдуваемый воздуходувкой, он казался мне очевидно нелепым. Но, пожалуй, стоит вглядеться в него повнимательнее. Поскольку айсберги уже плавают в океане, вытесняя объем воды, равный их массе, они в основном уже внесли свой вклад в повышение уровня моря. Однако, состоя из пресной воды, они менее плотные, чем морская вода, а значит, при таянии занимают чуть больший объем, чем эквивалентная масса соленой воды. Так что уровень моря действительно поднимается – возможно, на ничтожную величину, но все же. Это, может быть, и на 99,9 % софистика, но формально эмиратские разработчики правы.

Настоящая логическая ошибка, на мой взгляд, в самой идее бороться с проблемой чрезмерного потребления еще большим потреблением, пытаясь удержать ситуацию, которая в долгосрочной перспективе нежизнеспособна. Буксировка айсберга в Персидский залив, где даже зимой вода остывает лишь до 22 °C, по сути своей обречена на провал. Более того, эта затея в миниатюре воспроизводит глобальные процессы разрушения ледниковых шапок, фактически ускоряя климатическое таяние льдов – и превращая этот процесс в эффектный спектакль, где оно становится главной звездой шоу.

По этой причине буксировка айсбергов кажется мне – по крайней мере, в моем ошеломленном восприятии – чем-то сродни концептуальному искусству. Разница лишь в том, что художники вроде Элиассона и Патерсон в своей манере стремятся смягчить влияние растущего населения на разогревающийся мир, тогда как буксировка айсбергов делает прямо противоположное: пытается смягчить влияние разогревающегося мира на растущее население.

Это этический лабиринт без выхода. Возможно, действительно лучше успеть использовать пресную воду с пользой, пока она не растворилась в океане. Глобальный водный кризис требует поиска любых возможных решений, и с гуманитарной точки зрения этот проект не лишен смысла.

Если буксировка айсбергов кажется нам антиутопией, то, возможно, лишь потому, что она логичный ответ на мир, который с каждым днем становится все более антиутопичным.

* * *

Сегодня существуют десятки брендов бутилированной воды, продающих «ледниковую» воду из ручьев, берущих начало в ледниках. Но есть и единицы, которые предлагают талую воду, добытую из настоящих айсбергов. Воду, что когда-то зародилась в виде снежинок, падающих с неба в кристально чистом и холодном воздухе доиндустриальной эпохи. Те немногие счастливые снежинки, что осели на ледник среди миллиардов себе подобных, оказались в плотных объятиях своих соседей, спрессовались в единую массу, очистились и, продолжая сжиматься, постепенно погрузились в самое сердце этой медленно текущей замерзшей реки. Там они провели долгие века, прежде чем достигли края ледника, где язык его стал нестабилен, обломился, – и наши древние снежинки начали новую жизнь в облике айсберга.

Там, в океанских волнах, он привлек взгляд – если верить рекламным буклетам – «опытных добытчиков», искушенных в поиске «тщательно отобранных» айсбергов. Искусных, расчетливых профессионалов, охотников за льдом «высочайшей первозданности». Так наш айсберг был извлечен из моря, взят в плен и доставлен в ангар на каком-нибудь мрачном скалистом берегу. Там его снежинки насильственно освободили от водородных связей, растопили, разлили по бутылкам – если повезло, из кремневого стекла, а если нет, то, что особенно нелепо, учитывая все заявления о роскоши и заботе об экологии, в пластиковую тару. Затем наш айсберг – или крошечная его часть – отправился в путешествие по миру: быть может, его выпьют, а может, вновь заморозят, прежде чем он окажется в бокале. Ведь, как гласит рекламный слоган, «айсберговая вода обладает уникальной историей и идеально подходит для льда в особенных коктейлях» [29].

Вызыватели дождя, снежные пушки, айсберги, бутилированная вода – странное, без сомнения, завершение этой истории о человеке и льде. Я мог бы выбрать и другие примеры, но именно эти кажутся особенно уместными в этот сложный момент: они наглядно воплощают этическую дилемму, с которой мы столкнулись. На протяжении веков, а то и тысячелетий, люди стремились подчинить себе лед – а значит, и природу. Плиний опасался, что времена года окажутся перевернутыми; Дреббель хвастался, что сумел превратить лето в зиму; Томас Морт мечтал о мире, где климат и сезоны пожмут друг другу руки. Ленгмюр верил, что сможет управлять самой погодой. В конце концов, Земля, ее температуры и природные системы действительно стали податливыми в наших руках.

В 1981 году уважаемый, хоть и с неоднозначными мыслями ученый Фред Хойл опубликовал книгу «Лед: величайшая катастрофа для человечества», в которой утверждал, что мы балансируем на грани нового ледникового периода – такого, который разрушит привычный нам мир. Спустя всего 40 с небольшим лет этот прогноз кажется наивным: сегодня ученые считают, что антропогенные выбросы углерода отодвинули следующий ледниковый период более чем на 50 000 лет [30]. Правда же в том, что мы отдаляемся ото льда быстрее, чем когда-либо. Наши города, наш современный образ жизни давно оставили природный мир позади. Холод множится, но лед становится редкостью, побежденным врагом, исчезнувшим другом. Мы уже не ощущаем с ним той связи, что была прежде. А ведь лед дал нам так много. Он оставил след в нашем обществе, в искусстве и литературе, он заботился о нашем здоровье и благополучии, охлаждал нашу еду и напитки, дарил нам жизнь – и помогал перешагнуть грань смерти.

Лед всегда завораживал нас, вдохновлял, побуждал к дерзким путешествиям и заставлял мечтать. Мы жаждали его, использовали его и в то же время неправильно понимали, пытались ухватить его сияющую твердость, но он неизменно ускользал сквозь пальцы и таял в ничто. Как и Уильям Уиндхэм, всматривавшийся в Мер-де-Глас, мы до сих пор не до конца понимаем, как его постичь. В нем остаются тайны, которые нам еще предстоит разгадать. Лед сопровождал нас во множестве странствий за всю историю нашего знакомства. На этих странных, путанных заключительных словах мы могли бы закончить наше повествование.