Велики сокровища забвения… куда больше скрыто в тишине, чем записано.

Сэр Томас Браун. «Pseudodoxia Epidemica»[162] (1646)

Лед лишь иная форма земной любви. Меня поражает, что вы говорите с таким неверием о великолепных кристальных ледниках Божьего творения.

И в небе и в земле сокрыто больше,

Чем снится вашей мудрости, Горацио [163]

В 1799 году миру явилось новое существо. Его обнаружил уже мертвым Осип Шумахов, кочевой житель Якутии, на обрывистых берегах ледяного моря. В первый год оно едва выступало из подземного льда в дельте реки Лена у моря Лаптевых, но лед не спешил раскрывать свое сокровище, и (воз)рождение этого существа было медленным. Вернувшись на это место через год, Шумахов различил две ноги. Спустя год появились бок и бивень, а еще через год он вернулся, чтобы добыть и продать бивни. Но напрасно: «лето было холоднее и ветренее, чем обычно, и мамонт (вы угадали, да?) оставался скрытым во льду, который едва поддавался таянию в этом сезоне. Наконец, к концу пятого года, страстные желания Шумахова были с радостью осуществлены: лед, который заключал мамонта, частично растаял, уровень льда стал наклонным, и эта огромная масса, подталкиваемая собственным весом, упала на бок на песчаную отмель» [1].

Это было в марте 1803 года. Три года спустя, в 1806 году, Михаил Адамс[164], адъюнкт кафедры зоологии Петербургской академии наук, оставивший нам эти строки, узнал о существовании мамонта, находясь в Якутске. Добраться до урочища Кумах-Сурки, где он встретил Шумахова, ему удалось лишь через месяц, а еще немного времени ушло на ожидание смены ветра. Наконец, после трех дней пути, он оказался у массивной туши[165].

К моменту его прибытия останки почти полностью были обглоданы: местные жители отрывали куски мяса, чтобы кормить собак (как будто эта древняя плоть только что вынута из гигантской морозильной камеры, что в каком-то смысле так и было)[166]. Полярные медведи, волки, росомахи и песцы тоже успели полакомиться. Однако скелет, за исключением бивней и одной отсутствующей передней ноги, остался целым. Туша все еще сохраняла связки и соединительные ткани, подошву одной ноги, остатки обоих глаз, мозг и три четверти кожи. Высота находки составляла около трех метров, а длина – 4,5 метра. Одна только голова весила 200 килограммов, а бивни, которые Адамс приобрел в Якутске, достигали 2,8 метра в длину и весили около 90 килограммов[167].

Пока Адамс описывал и сортировал кости, десять человек подняли шкуру и унесли ее, чтобы переправить по воде. Адамс также выкопал и собрал более 18 килограммов густой жесткой шерсти. Затем, выварив кости и упаковав свою находку, он медленно направился обратно в Санкт-Петербург, преодолев в общей сложности около 11 000 километров, триумфально привезя то, что никто прежде не видел.

То, что он извлек изо льда, помогло человечеству приблизиться к пониманию фундаментальных истин, лежащих за хаосом творения. Эта находка стала причиной слома культурных и социальных догм того времени и изменила мышление людей. Вместо истории о грехопадении, это рассказ о том, как несколько мамонтов, несколько ледников и несколько странной формы камней «убили» Адама и Еву.

Род Mammuthus, хотя сейчас полностью вымерший, был невероятно успешной ветвью семейного древа млекопитающих. Он возник в Африке около пяти миллионов лет назад, а затем распространился по Европе, Азии и через сухопутный мост Берингии в Северную Америку. Эти хоботные, отличавшиеся крупными размерами и длинными хоботами, адаптировались к разным средам обитания и климатическим условиям на протяжении миллионов лет, но при этом сохраняли легко узнаваемый силуэт, характерный для современных видов слонов. Существует убедительное свидетельство того, что популяции этого путешественника из глубины времен сохранялись до около 2000 года до нашей эры на одном из изолированных островов в Чукотском море у побережья Сибири, таким образом переходя из доисторической эпохи в историческую. Шерстистый мамонт, именно тот, которого обнаружил Адамс, был одним из последних представителей рода и сопровождал нас в ледниковом периоде по всей Евразии. Примерно одного размера с африканским слоном, он не был крупнейшим из видов мамонтов, но благодаря своей длинной шерсти, покатой спине и огромным изогнутым бивням стал классическим образом мамонта, которого, вероятно, вы сейчас представляете себе[168].

Гравюра скелета мамонта Адамса, выполненная Вильгельмом Готтлибом Тилезиусом.

«Наименование Мамонт, по свидетельству Палласа, происходит от татарского слова «мама», означающего землю»– писал Вильгельм Тилезиус[169], который снова перебрал кости Адамсова мамонта и составил описание скелета [3]. «По мнению других, он происходит от “бегемота”, упомянутого в Книге Иова, или от слова “мехемот” – эпитета, который арабы часто добавляют к слову “слон”, чтобы обозначить особенно большого слона».

С доисторических времен мамонтовая кость использовалась в Сибири и по всей степи как прочный материал для строительства жилищ, а также для изготовления фурнитуры и орудий. Вероятно, доисторические сибиряки охотились на мамонтов с помощью копий и стрел, изготовленных из мамонтовой же кости – она была легка в обработке и доступна в избытке. Благодаря вечной мерзлоте сохранилось огромное количество очень крупных мамонтовых бивней и других останков, которые при извлечении их из земли становились предметами торговли и личного использования.

Древние китайцы использовали кость мамонтов для украшений и в медицине. Бивни и зубы упоминаются еще в IV веке до нашей эры в китайских церемониальных книгах, хотя китайцам не всегда было понятно, от каких именно животных берутся эти кости. Один из чиновников, служивший императору династии Хань, Ву (140–87 гг. до н. э.), написал: «В северных регионах, где лед покрывает землю длиной на 10 000 миль и достигает толщины в тысячу футов, живет грызун, называемый кьи шу (k’i shu)[170], обитающий подо льдом в недрах земли. По форме он напоминает грызуна, питается травами и деревьями. Его плоть весит тысячу фунтов и может использоваться в пищу в вяленом виде»[171] [4].

Кости мамонтов также были хорошо известны в Древней Греции, а к X веку бивни уже добрались до Южной Европы и Центральной Азии. С этого времени торговля слоновой костью в Китай и другие регионы начала активно развиваться, хотя бивни мамонтов, очищенные и часто подрезанные до удобного размера, нередко путались с бивнями моржей, превращаясь в единый товар – слоновую кость. Первые опубликованные сообщения о сибирских находках мамонтовых останков появились в Европе в 1690-х годах, за которыми последовали зоологические статьи с гипотезами о происхождении этих находок. К середине XVIII века в Кунсткамере в Санкт-Петербурге уже был хотя бы один череп мамонта; было признано, что он принадлежал какому-то животному, похожему на слона, хотя никто точно не знал, кому именно. Бивни выкапывались из тундры все большими партиями, и к концу XVIII века существовала процветающая торговля с Западной Европой. Согласно одному источнику, только в Якутске в первой половине XIX века ежегодно продавалось около 16,3 тонны мамонтовой кости, а в некоторые годы – в два раза больше [5]. Даже учитывая, что один бивень может весить до 90 килограммов, это было очень много.

Таким образом, это неправда, что части мамонтов были вовсе не известны до Адамса. Просто люди либо не могли, либо не хотели осознавать размеры и форму животного, которому эти части когда-то принадлежали. В Средние века и эпоху Возрождения, когда в Европе находили редкие кости мамонтов – в Люцерне, Глостере, Кремсе в Австрии, Дофине во Франции и других местах, – если их не признавали слоновьими и не связывали с Ганнибалом и его армией, их часто принимали за останки гигантских людей. Обычно такие кости сохранялись очень плохо. До Адамса, когда с Востока поступали только бивни, их неловкое присутствие можно было игнорировать, отвергать или сводить к курьезам. Эти находки были изолированными аномалиями, поводом для разговоров, которые можно было повесить на стену дворца.

Проблема странных реликвий, извлекаемых из земли, уже возникала в виде древних и необычных морских раковин, которые люди находили в горных породах на вершинах гор. Но эти раковины вызывали меньше вопросов, потому что они были действительно очень маленькими, а океаны – по-настоящему глубокими и загадочными. В морях, возможно, до сих пор обитают различные странные существа, еще неизвестные человечеству.

Мамонт Адамса, однако, стал первым: первым полным скелетом мамонта (вместе с некоторыми дополнениями), который пережил долгий путь из сибирских льдов в музей. В Санкт-Петербурге его собрали, как пазл, используя в качестве образца скелет индийского слона, принадлежавшего Петру Великому, и в 1808 году его выставили на всеобщее обозрение с большим успехом. Это было нечто гораздо большее и сложное, чем морские раковины, чтобы просто отмахнуться от него. Его существование вызвало множество вопросов. Что это за новое существо? Или, точнее, насколько древним было это существо? Почему этот почти слон был найден на замерзшем севере, а не в тропиках? И если это были не совсем слоны (а очевидно, что это так), почему их живых представителей больше нигде нельзя было найти?

Эти вопросы были чрезвычайно сложными, поскольку «предыстории» в буквальном смысле не существовало до середины XIX века: первое зафиксированное использование этого термина в Оксфордском словаре датируется 1836 годом, а популяризировал его Джон Леббок в своем бестселлере 1865 года «Доисторические времена, иллюстрированные древними находками». До этого концепция предыстории едва ли была нужна: Библия все объясняла. Мир, его содержимое, его история и само время были восхитительно полно изложены. Согласно традиционным христианским взглядам, Земля была создана за шесть дней (плюс день отдыха), причем этот процесс, согласно одному довольно точному подсчету, начался в 6 часов вечера 23 октября 4004 года до нашей эры[172].

Считалось также, что виды животных стабильны и неизменны. Все, что сошло с Ноевого ковчега, по-прежнему существует. Виды просто не могли исчезнуть. Однако сомнения начали пробираться в эти убеждения. Слон в комнате был буквально слоном в комнате. Лед предоставил человечеству некое загадочное откровение. Никто точно не знал, что оно значит, и большинство не хотели в это верить. Как объяснить мамонта, не разрушив устоявшихся представлений о происхождении Земли и нашем месте в этом мире? На эти сложные вопросы были лишь неудобные ответы.

Одним из способов вписать мамонта в традиционное христианское повествование было предположить своего рода серию творений. Согласно этой версии событий, обнаруженные кости принадлежали существам из предыдущей версии Земли, которую Бог уничтожил, прежде чем начать все заново в установленное время с Адама и Евы, а затем с Ноя и всего остального. Земля 2.0, если угодно.

Таким образом, история снова обретала логичный смысл.

Еще одно объяснение появления мамонтов заключалось в том, что они были частью нашего творения, но оказались слишком большими, чтобы поместиться в ковчег, и потому погибли во время Потопа. Это были «нехорошие» животные, и им не удалось пройти отбор. Или же, как утверждали некоторые, они пережили Потоп на ковчеге, но, будучи слишком тяжелыми, утонули в грязи, когда сошли на берег, и погибли. Еще одно предположение гласило, что допотопный мир был теплее, что объясняло нахождение этих «почти слонов» в неожиданных широтах. Могучий Потоп разметал их тела, которые затем провалились в расщелины и замерзли в новом суровом климате Земли 2.0.

Таким образом, все снова укладывалось в рамки и в мире воцарялся порядок. Верно?

Что касается самого Адамса, он был настроен на головокружительные возможности, которые открывал его мамонт, но в то же время осознавал проблемы, которые тот создавал. Адамс также четко обозначил свою позицию: изучив скелет, а также мех и другие доказательства, он был уверен, что его существо не было слоном. В этом он согласился с великим французским естествоиспытателем и пионером палеонтологии Жоржем Кювье. В 1796 году, исследуя очень ограниченное количество костей, Кювье убедительно продемонстрировал множество анатомических различий.

Адамс также заявил, что верит, что мамонты погибли в ходе Потопа и были унесены на север, но признался, что большое количество собранной им шерсти не соответствовало животному из тропиков. Его беспокоили последствия его открытия. «Я лишь добавлю, – писал он, – что мне кажется неопровержимым, что существовал мир очень древнего времени» [6].

То, что он обнаружил во льду, изменило его представление о времени, так же как позже оно изменит и наше. Он стал свидетелем рождения современной палеонтологии и самой идеи доисторического времени.

В течение XIX века все больше и больше экс-мамонтов направлялись на запад, чтобы быть выставленными в Санкт-Петербурге, Брюсселе, Штутгарте и других крупных городах, а также в США – хотя, конечно, в Америке были свои мамонты. Становилось все труднее прятать голову в песок и игнорировать то, что выходило изо льда. И в начале 1830-х годов молодой человек по имени Чарльз Роберт Дарвин начал размышлять о том, чтобы отправиться в морское путешествие.

* * *

Возникающие в геологии идеи также переворачивали библейскую мудрость с ног на голову. Революционная работа Джеймса Хаттона (Геттона) «Теория Земли», впервые представленная в виде доклада в Королевском обществе Эдинбурга в 1785 году, утверждала, что горные породы под нашими ногами образуются благодаря теплу, исходящему из ядра Земли. Кроме того, в ней говорилось, что слои земной коры, иногда видимые там, где скалы выступают на поверхность, формируются в результате процессов эрозии и отложения, происходящих на протяжении невероятно долгих периодов времени, – тех же самых процессов, которые продолжаются и в наши дни[173]. Те слои, которые находятся глубже под землей (если они не были нарушены), неизбежно старше тех, что лежат выше. Но Хаттон также выдвинул теорию, согласно которой породы, некогда находившиеся на дне древних морей, могли за бесчисленные годы быть поднятыми подземными силами и превратиться в высокие горные вершины, которые затем подвергались эрозии, размывались и вновь откладывались ниже, начиная цикл заново.

Теория Хаттона получила название униформизм и позднее была принята и развита Чарльзом Лайелем, возможно, самым значимым геологом XIX века. Новая геология была прежде всего эмпирическим исследованием, требующим внимательного наблюдения за окружающим миром с целью установить временную шкалу для всех пород на Земле.

Окаменелости, обнаруженные в слоях на значительных глубинах, указывали на их невероятный возраст. Некоторые из них, после их определения и широкого признания, стали использоваться как «индексные ископаемые» – временные маркеры, позволяющие датировать период формирования определенного слоя на различных участках. Например, если в сланцевом слое в Оксфордшире и гравийном слое в Дербишире обнаруживали одну и ту же ископаемую разновидность, эти слои могли быть отнесены к одному периоду. Таким образом закладывались основы универсальной хронологии. Если принять всерьез накапливающиеся доказательства этих непрерывных изменений, становится очевидным, что медленное формирование и разрушение пород происходило на протяжении миллионов и миллионов лет. Летопись, записанная в слоях горных пород, оказалась несравнимо древнее, чем позволяло предположить библейское повествование Книги Бытия.

Можно было, конечно, отказаться от буквального понимания Книги Бытия, а отдельные геологические периоды даже интерпретировать аллегорически, как «дни», в течение которых Бог выполнял работу по созданию мира и готовил его к жизни. Но не было никаких признаков того, что в какой-то момент – в тот самый седьмой день – творение мира просто остановилось, зато все указывало на правоту униформизма Хаттона.

По мере того, как летопись окаменелостей, включая динозавров и доисторическую мегафауну, становилась все более полной и известной, интеллектуальные ухищрения креационистов становились все более изощренными.

Здесь к геологической атаке присоединились ледники. Как мы видели в предыдущей главе, жители альпийских долин давно привыкли к тому, что окружающие их ледники то наступают, то отступают. Их способность переносить породы также была хорошо известна, но мысль, что в прошлом ледники простирались гораздо дальше, чем в наши дни, всерьез не рассматривалась. Хаттон был одним из первых, кто предположил такую возможность, и с его времени стало находиться все больше свидетельств в ее поддержку. Ледниковые морены начали обнаруживать далеко от современных ледников, а на склонах гор Юра находили эрратические валуны[174] из гранита Монблана, как и норвежские камни в Нидерландах.

Некоторые, цепляясь за идею великого и катастрофического Всемирного Потопа, объясняли это тем, что валуны были перенесены айсбергами, плывущими по волнам наводнения. Одно из объяснений тонкого, неслоистого ледникового тилла[175], покрывающего обширные территории Англии, предполагало извержение подводного морского вулкана к северу и западу от Британии, которое якобы вызвало приток воды, накрывший сушу. Тем не менее исследователи по всему миру продолжали находить все признаки ледниковых ландшафтов: покрытую бороздами и принявшую определенную форму материнскую породу на равнинах, так называемую ледниковую штриховку в горах, гребни и цирки, ледниковые озера – в местах, где наличие льда казалось совершенно немыслимым.

Хотя термин «ледниковый период» придумал не он, швейцарский зоолог и геолог Луи Агассис был первым, кто предложил теорию ледникового периода, объединяющую все входящие в это феномен явления. Изучение ландшафтов Альп (а также внимательное чтение работ современников) привело его к мысли, что существовала серия ледниковых периодов, в течение которых ледники распространялись по огромным территориям поверхности Земли, а затем отступали, радикально изменяя ландшафты далеко за пределами нынешних границ льда. Эти периоды интенсивных климатических изменений также могли правдоподобно объяснить вымирание древних существ, включая мамонтов.

Доклад Агассиса, представивший эти идеи Швейцарскому обществу естественных наук в 1837 году, вызвал замешательство и был встречен насмешками. Не теряя решимости, Агассис провел следующие три лета в полевых исследованиях и в 1840 году опубликовал знаковую работу «Исследования ледников» (Études sur les Glaciers).

В том же году он отправился в тур по Британским островам, чтобы искать следы ледниковой активности в этих землях, лишенных постоянного льда. Он также активно продвигал ледниковую теорию и 4 ноября выступил с докладом в Лондонском геологическом обществе. Этот доклад был зафиксирован в ежегодных «Трудах» общества, где было заявлено: «Если аналогия фактов, которые [Агассис] наблюдал в Шотландии, Ирландии и на севере Англии, с теми, что наблюдаются в Швейцарии, верна, тогда необходимо признать, что не только ледники существовали когда-то на Британских островах, но и что большие толщи льда покрывали всю их поверхность» [7]. И Агассис пошел еще дальше: «Огромные ледяные шапки, подобные тем, что существуют сейчас в Гренландии, однажды покрывали все земли, где встречается неслоистый гравий».

Уильям Баклэнд, ярый последователь Агассиса и президент Геологического общества, полностью поддержал эти выводы. Ледниковая теория, без сомнения, набирала популярность, и Агассис был этим весьма доволен. В письме Александру фон Гумбольдту от 27 декабря 1840 года он написал: «Я накопил столько доказательств, что теперь никто в Англии не сомневается, что здесь существовали ледники» [8].

К сожалению, это было совершенно неверно.

Критическая реакция на его вызывающие теории была жестокой и немедленной, и она также была зафиксирована в «Трудах» Геологического общества. Сразу после доклада Агассиса Джордж Гринаф, основатель общества и его первый президент, усомнился, действительно ли тот верит, что Женевское озеро когда-то было покрыто льдом толщиной в 3000 футов, на что Агассис ответил: «По крайней мере!» Затем встал сэр Родерик Мурчисон, дважды президент и одно время генеральный директор общества: «Настанет день, когда холм Хайгейт будет считаться местом расположения ледника, а Гайд-парк и Белгрейв-сквер – сценой его воздействия!» – рявкнул он. И это были геологи, называющие себя учеными, которые изначально верили в концепцию глубокого времени. Другим эти идеи Агассиса, вероятно, казались еще менее терпимыми.

Критика также оказалась удивительно долгоживущей. Выпад Мурчисона продолжал цитироваться с одобрением еще в 1896 году в книге некого священника Генри Невилла Хатчинсона, названной «Доисторический человек и зверь»[176] (Prehistoric Man and Beast)[177]. Хатчинсон не полностью отвергал ледниковую теорию (и действительно, Агассис преувеличивал свои аргументы, утверждая, что ледниковый покров простирался до самого Средиземноморья), но он скептически относился к мысли, что лед мог выполнить всю ту работу, которую Агассис ему приписывал. В главе под названием «Миф о великом ледниковом покрове и теория Потопа» он пишет:

«Идея того, что им угодно называть “великим ледниковым периодом”, вселилась в них, как бы некий злой демон… Каким-то неисповедимым путем создалось нечто вроде избранного научного культа льда, целая новая религия. Ледник и ледяной покров сделались предметами поклонения, одаренными таинственной, внушающей благоговение властью, перед которой геологи считали своей обязанностью падать ниц, если не телом, так духом[178]» [9].

Другие христианские верующие в эту пост-дарвинианскую эпоху также не сдерживались. Во главе обвинений стоял сэр Генри Хойл Хауорт, реакционер и бывший депутат Парламента от консерваторов, который не соглашался с масштабом видения Агассиса и написал несколько явно ошибочных памфлетов, приводя в поддержку своих мнений религиозные, метеорологические, астрономические и другие доказательства. Среди них были: «Мамонт и Потоп (The Mammoth and the Flood, 1887), в котором он выступал против униформизма и утверждал, что мамонты жили до катастрофического Потопа; «Ледяной кошмар» (The Glacial Nightmare, 1893) – против теории ледникового периода; и «Лед или Вода» (Ice or Water, 1905), где он утверждал, что великие наводнения легко могли быть причиной тех форм рельефа и геологических особенностей, которые обычно приписывают ледниковой активности.

Первые пять лет ХХ века кажутся слишком поздним временем, чтобы придавать таким идеям серьезное значение. На самом деле, эти креационисты, отрицатели изменений климата, борцы за культуру – называйте их как хотите – были философски мертвыми людьми задолго до этого.

* * *

Еще в 1797 году были обнаружены неопровержимые доказательства того, что человечество обитало в далеком прошлом, что мы жили в эпоху последнего ледникового периода или, возможно, даже раньше. В тот год землевладельцу из Восточной Англии по имени Джон Фрир сообщили о необычных находках, сделанных на кирпичном заводе неподалеку от деревни Хоксн в графстве Суффолк. Среди них были кремневые рубила, извлеченные из слоя гравийной почвы на глубине около 3,5 метра. Сами по себе эти древние каменные орудия труда не представляли особой редкости; по-настоящему удивительным было то, что в слоях, находившихся выше уровня с рубилами, обнаружились окаменевшие морские раковины и даже кости какого-то гигантского существа, подобного которому уже не существовало. «Обстоятельства, при которых эти орудия были найдены, могут заставить нас отнести их к крайне далекому периоду, возможно, к эпохе, предшествующей современному миру» [11], – написал Фрир в своем отчете для Лондонского общества антиквариев.

Доказательства человеческой деятельности столь давнего времени стали еще одним ударом по устоявшимся представлениям. Находки Фрира были многочисленны, а их стратиграфия – однозначной. Они безоговорочно подрывали традиционную хронологию жизни на Земле – или, по крайней мере, могли бы это сделать, если бы кто-то обратил на них внимание[179]. Однако мир 1797 года был не готов к открытиям Фрира[180]. Он получил благодарственное письмо от Общества антиквариев и опубликовал статью в издаваемом обществом журнале, но его кремневые рубила так и не произвели сенсации.

Для того чтобы христианское представление о древности человечества было полностью опровергнуто, потребовалось еще около 60 лет. После Фрира было сделано множество других открытий произведенных древними людьми каменных орудий, смешанных с останками примитивных существ, но геологи, в особенности британские, казались настроенными на отрицание эмпирических доказательств, которые они – иронично – в других обстоятельствах, возможно, поддержали бы. Так, например, в 1820 году Уильям Бакленд отказался признать человеческие останки как относящиеся к тому же времени, что и кости мамонта, рядом с которыми они были обнаружены, поскольку считал, что место находки могло быть нарушено. А в другом случае, на раскопках, он сказал первооткрывателю пещеры, что кремни, которые тот нашел, должно быть, были уронены в печные ямы, вырытые доисторическим человеком на дне пещеры, в результате чего кремни казались относящимися к более раннему слою.

Геологи на континенте также находили доказательства совместного существования людей и доисторических животных: на юге Франции, в Безье и Монпелье, в Бельгии и в Сент-Ашель, недалеко от Абвиля в Сомме. Некоторые из этих ученых были более открыты радикальным новым идеям, но их раскопки и открытия не были широко известны внешним наблюдателям. Такие доказательства, как открытия Фрира в Англии или Жака Буше де Перта в Абвиле, действительно нужно было увидеть, чтобы поверить. Слухи не распространялись далеко, а туда, куда они все же доходили, встречали сильное сопротивление.

Критическая масса была достигнута в 1859 году. В предыдущем году в нетронутой пещере в Бриксхэме, в Девоне, были обнаружены кремневые рубила и кости животных – мамонта, зубра, гиены, – которые затем были тщательно раскопаны и каталогизированы. Несколько человек, работавших над этой раскопкой, включая археолога Джона Эванса и геолога Джозефа Прествича, после этого объехали несколько европейских раскопок, чтобы независимо зафиксировать сделанные там открытия. На карьере Сент-Ашель они обнаружили кремневое рубило, все еще неизвлеченное из скалы, под другими доисторическими окаменелостями и сфотографировали его на месте. Эванс и Прествич затем наткнулись на рубила Фрира, важность которых они сразу же осознали, так как они были очень похожи на те, что они видели во Франции.

Сила доказательств, включая французскую фотографию, была убедительной. В Геологическом и Королевском обществах и Обществе антиквариев была представлена серия докладов. А на сентябрьском заседании Британской ассоциации содействия развитию науки, в Абердине, перед более чем 2500 слушателями Чарльз Лайель изложил новые теории и поддержал их – каменные орудия существовали одновременно с доисторическими животными, люди жили среди мамонтов. Мнение экпертов изменилось.

Это, конечно, был год, насыщенный революционными идеями. Также в 1859 году Чарльз Дарвин опубликовал свою знаковую работу «Происхождение видов», в которой изложил теорию естественного отбора как движущую силу эволюции. Дарвин на протяжении многих лет был в самом центре дебатов о естественной истории и начале человеческой жизни и был чувствителен к тому, как различные течения мысли приходили и уходили в прославленных залах Лондона. В 1840 году, сразу после публикации «Путешествия натуралиста вокруг света на корабле “Бигль”»[181], он присутствовал в качестве секретаря Геологического общества на спорном докладе Агаcсиса о теории ледников – докладе, который не совпадал с некоторыми недавно опубликованными взглядами Дарвина на геологию Шотландии. Что сделала спорная и хорошо продаваемая книга «Происхождение видов», так это вытащила на свет многие идеи, которые раньше обсуждались только за закрытыми дверьми джентльменских обществ, в клубах, на закрытых встречах и в частной переписке.

Больше не казалось столь невозможным, что виды могут изменяться или что – как подразумевается в знаменитой формуле «выживает сильнейший»[182] – они могут даже полностью исчезнуть. На самом деле, очевидное родственное сходство мамонта со слоном и его предшествующее существование могли бы показаться мощным эмпирическим доказательством вероятности гипотез Дарвина.

В 1863 году Лайель опубликовал «Геологические доказательства древности человека», где доступно представил новые доказательства и ярко изложил изменение своего мировоззрения. «Книга Лайеля представила аргументы в пользу теории “людей среди мамонтов” образованной публике и придала им печать научной ортодоксии», – написал современный палеоантрополог [13].

Наконец, в 1864 году Эдуард Ларте, археолог на ныне знаменитом скальном укрытии в Ла-Мадлен на юго-западе Франции, обнаружил изображение мамонта, вырезанное на кусочке мамонтовой кости. Более совершенной и самоочевидной улики было трудно бы найти. Дело было закрыто.

* * *

Все вышесказанное, по моему представлению, – это всего лишь краткий обзор. Но представьте, каково это было на тот момент. Вот небольшое мысленное упражнение: 1797 год, вам пять лет, и вы живете в Лондоне. Вы только что узнали об Адаме и Еве, об их существовании вам рассказали мама и папа или священник в церкви – люди, которые абсолютно верят, что эта супружеская пара жила около 4000 лет до нашей эры. Затем о падении, изгнании, Ное и Потопе и всем остальном. Вы играете на грязных берегах реки Темзы и даже не подозреваете, что кирпичный мастер в Суффолке в этот самый момент исследует кремни, которые он нашел в каменистой земле, а также гигантскую челюсть и несколько зубов. Пару лет спустя, когда вам исполняется семь или восемь лет, наступает новый век, и мамонт Адамса выходит изо льда.

Последствия этих двух событий в пределах отведенных вам семи десятков лет будут иметь метафизические и культурные последствия, которые потрясут весь мир. К тому времени, как вы окажетесь на смертном одре, все, о чем вы – обычный человек – думали, что знали о существовании и продолжении жизни на Земле, о том, как сама Земля возникла, и о том, как человечество взаимодействует с природой, все это как ветром сдует. Более того, эти новые теории, возможно, впервые в истории, будут как никогда понятны и доступны вам – если, конечно, вы заинтересованы и научились читать. Даже с учетом темпов изменений в XX и XXI веках я не уверен, что какие-либо события имели бы столь разрушительное (чрезмерно часто используемое слово) или судьбоносное воздействие в течение одной человеческой жизни[183].

Но вот вы лежите на смертном одре в 1860-х годах, метафорически ошеломленные всем этим. Что будет дальше? Ну, возможно, вы все еще обречены на рай (или ад). Новые перспективы, предлагаемые геологией и эволюционной биологией, не исключали веры в Бога – по крайней мере, не сразу. Многие люди, конечно, никогда не верили, что Библия является буквальной истиной, черпая моральные наставления из более свободного, аллегорического толкования ее историй. Миллиарды людей до сих пор опираются на Библию и священные книги других религий таким образом. В XIX веке существовало целое направление мысли – естественная теология, которое приводило аргументы в пользу существования Бога, основанные на разуме и наблюдениях за природными явлениями. Была возможность верить, что мамонты не в меньшей степени творения Бога, чем любые другие существа (даже если они не попали в ковчег); и не менее возможно было воспринимать ледники как часть Божьего замысла.

Когда, например, Луи Агассис впервые поехал в Америку в 1846 году, чтобы выступить с лекцией, он видел континент как огромный холст для своих теорий. Но, как он ясно выразился в статье для Atlantic Monthly, Бог был основным творцом:

«Естественно, возникает вопрос: какая польза была от этого огромного двигателя, запущенного в действие много веков назад, чтобы как бы измельчать, бороздить и вымешивать поверхность земли? Ответ мы находим в плодородной почве, которая покрывает умеренные регионы земного шара. Ледник был великим плугом Бога; и когда лед исчез с лица земли, он оставил ее подготовленной для руки земледельца… Я думаю, мы можем верить, что Бог не покрывал мир, который Он создал, снегом и льдом без цели, и что это, как и многие другие действия Его Провидения, казавшиеся разрушительными и хаотичными в своих первых последствиях, тем не менее является делом благодеяния и порядка» [14].

В этом он предвосхитил другого великого натуралиста, Джона Мьюра (род.1838), американца шотландского происхождения, известного как «отец национальных парков Америки», одного из основателей современного экологического движения. В своих странствиях Мьюр, убежденный, но нетрадиционный христианин, развил духовную, трансцендентную привязанность к ландшафту и природе.

Наблюдения Мьюра, особенно за любимой долиной Йосемите в Калифорнии и на Аляске, сыграли ключевую роль в популяризации теории о ледниках в США. В письме он называл ледниковые формы ландшафта «ледниковыми призраками» [15] и видел в ледниках, прежде всего, часть Божьего замысла, божественный инструмент для придания земле ее предопределенной формы. И он выражал это в возвышенной прозе, как, например, в следующем отрывке, описывающем побережье Глейшер-Бей на Аляске:

«Хотя слой истерзанной бурями земли, на которой рос сад, имел толщину около полумили, всего несколько столетий назад надо всем этим буйством красоты тек громадный ледник, как река по камням. Однако из холодной и мрачной утробы истирающего в пыль все на своем пути ледяного исполина на свет появилась теплая, бьющая ключом жизнь, напоминая нам, что сила, которую мы из страха и невежества считаем разрушительной, на самом деле является самой что ни на есть созидательной[184]» [16].

Погружение в интеллектуальную историю XIX века – это погружение в огромную жажду знаний по вопросам глубочайшего значения и охвата, но также и в великое смятение. Читая доводы и контрдоводы, можно ощутить, как сумятица буквально поднимается со страницы, а возбуждение и замешательство становятся осязаемыми. Жить в это время перемен, наблюдая, как ориентиры смещаются, разрушаются, дискредитируются, восстанавливаются, – жить в вихре мнений, в котором наука для некоторых была просто верой, а ясного арбитра истины не существовало – должно было быть головокружительно. И захватывающе.

Гравюра с изображением Йосемите. XIX в.

С легкостью можно увидеть, кто был прав, а кто ошибался, если оглядываться назад. Сейчас, когда мы знаем то, что знаем, все кажется очевидным. Ошибок и промахов было множество, и многие из этих мыслителей ошибались так же часто, как и были правы. Чарльз Лайель очень быстро поддержал, а затем отошел от теории льдов Агассиса, и, несмотря на то что был большим другом Дарвина, ему было трудно примирить свои религиозные убеждения с идеей естественного отбора. Луи Агассис был сторонником ледникового периода, но противником дарвинизма и придерживался того, что мы сейчас называем отвратительными, расистскими взглядами. Преподобный Г. Н. Хатчинсон сохранял свою христианскую веру, соглашаясь с некоторыми взглядами Дарвина и отвергая теории ледникового периода, в то время как Джон Мьюр абсолютно верил, что его христианские взгляды совместимы с силами, которые сформировали ландшафт Йосемите. Чарльз Дарвин некоторое время сомневался в идее ледниковых шапок Агассиса, а позже описал морскую (а не ледниковую) теорию, которую он выдвинул, как «одну длинную гигантскую ошибку» [17]. В «Происхождении видов» прослеживается элемент естественной теологии; на самом деле, после первого издания Дарвин добавил слова и предложения, чтобы подчеркнуть ее согласованность с христианским мышлением. Тем не менее Дарвин, который вырос в неконформистской среде и почти вступил в англиканское духовенство, в конце своей жизни определял себя как агностика.

Столько всего происходит. И может показаться, что на протяжении последних страниц речь почти не шла о льде или касалась его лишь поверхностно. Но я бы сказал, что лед был тесно связан со всем, что было на кону в этот период в отдельных, но глубоко переплетенных областях палеонтологии, археологии и геологии. Как написала Элизабет Кэри Агассис о своем муже Луи: «Для него его работа имела лишь одно значение. Она никогда не была разделена в его мыслях на части, и потому он переходил от своих ледников к своим окаменелостям, а от окаменелостей к живому миру с ощущением, что он всегда имеет дело с родственными проблемами, связанными одними и теми же законами» [18]. Или, как выразился Джон Мьюр более поэтично: «Когда мы пытаемся выделить что-то отдельно, мы обнаруживаем, что оно связано с остальным миром во Вселенной» [19].

Лед стал откровением, доказав, что прошлое гораздо страннее, чем кто-либо мог себе представить. Он был объектом спора в геологических дискуссиях, но также источником ясности, предоставляя доказательства, которые похоронили креационизм и изменили наше представление об истории. Мамонтовые кости, извлеченные изо льда, были инструментами – сначала грубыми, но с течением времени все более изощренными, которые разрушали основы заблуждений о древности человечества. Ледниковая геология также стала оружием в этой скоординированной и многопрофильной атаке на устоявшиеся идеи о прошлом.

Эти идеи, разъясненные льдом, навсегда изменили наши отношения с Библией и Библии с реальностью; и они окончательно отрезали претензии религии на авторитет в самых важных вопросах мироздания.