Большие глаза светились тепло и ясно. Рделся на щеках румянец, — свой, прозрачный, не искусственный. Крундышев смотрел на ее лицо и думал, что это — книга, которую, если не сейчас, то через несколько минут можно будет читать легко и верно. В этом сознании был особенный интерес. И даже женственная привлекательность пока отступала как будто на второй план.

Свинцова сняла перчатки.

— Здесь душно. Вы не находите?

— Да, надышали. Не хотите ли прохладиться? Стаканчик пива?

— Видите, я, пожалуй, предпочла бы лимонаду.

— С коньяком? — справился врач и быстро прикинул в уме, сколько это будет стоить.

— Ну, разумеется. Кто-же пьет иначе?

В углах губ у нее скользнула кислая усмешка, — немного обидная. Врач заметил ее и торопливо заказал шеею хорошего коньяку, — заграничного, три звездочки.

— И лимонаду... Бутылки две... Вообще, сколько понадобится... Побыстрее. Дама хочет пить.

Та улыбнулась ласковее.

— Вы любезны.

— Я всегда любезен с женщинами. Но только, предупреждаю, — до известного момента.

— Уж правда? Это как же?

— Ну, до тех пор, пока дело не дойдет до развязки. Тогда я требователен и бесцеремонен.

— Ах, вот что! — Она быстро поняла и не смутилась. Только опять сделала кислую гримасу. — Тогда я вам не пара. Я гадостей разных не люблю. Это можно только как следует, по-хорошему. А потом... я не выспалась. Уйду рано сегодня.

— Фи... Выспаться! Это всегда успеешь! — Он перешел на „ты“ и придвинулся, вместе со стулом, поближе к Свинцовой. — Например, если бы я пригласил тебя поужинать?

— Так отчего же? Это можно. Только я не буду долго. И без гадостей.

— Даже ни-ни?

— Совсем.

— Милочка. Это скучно. Так можно и с женами. Зачем же тогда с вами и дело иметь?

— Вы не женаты.

— Почему это?

— У вас кольца нет.

— Во-первых, я мог его в карман спрятать, а вторых — кольцо, это совсем не такая уже необходимая принадлежность. — Крундышев кивнул лакею. — У вас есть свободный кабинет? Да? Маленький? Это ничего. Лишь бы с диваном. Перенесите туда коньяк и опять дайте карту. Мы с дамой будем ужинать.

Перебираясь в кабинет, Крундышев потерял равновесие и, чтобы не упасть, должен был опереться рукой стену. В ногах была свинцовая тяжесть, но это пока еще не мешало все сильнее разгоравшемуся желанию.

Тошнило. Врач понял, что если он еще будет пить, то окончательно перестанет управлять своими мыслями и твердо решил:

— Будет. Иначе я прозеваю. Да, да...

Кабинет был маленький, вонючий, облупленный, с какими то мерзкими пятнами на обоях и жестким диваном, который скрипел и качался, когда на него сел Крундышев.

Свинцова даже не осмотрелась кругом, — должно быть, она хорошо знала уже это помещение. Подошла прямо к кривому, засиженному мухами зеркалу и, пока лакей устраивал на столе коньяк и бутылки с лимонадом, снимала шляпку.

Крундышев заказал лакею салат-оливье и еще что то острое, велел принести все поскорее и больше не приходить, пока не позвонят.

Потом он закинул руки за голову и потянулся с видом человека, который очень долго пробыл в гостях, а теперь, наконец, попал домой и может устраиваться, как ему угодно. Зевнул искусственно громко.

— Ну-с, моя прекрасная собеседница, наливайте себе освежающий напиток... Или, впрочем, подожди... Я сам.

Налил ей полстакана коньяку и остальное дополнил лимонадом, а себе в лимонад капнул только несколько капель, для запаха.

Свинцова выпила залпом, в один прием. Тогда он налил ей еще такую же порцию. Хористка поморщилась.

— Очень крепко. Пожалуй, голос охрипнет.

— А наплевать тебе на голос. Пей... Ты должна догонять... Я тут до тебя целое море выпил... Для тебя же стараюсь. Трезвому с пьяным всегда скучно. А кроме того, коньяк очень хорошей марки. Тебе, я думаю, не каждый день такой достается.

Лакей принес заказанное кушанье и, уходя, плотно притворил за собою дверь. И, когда он оставлял за этой дверью пьяного, возбужденного мужчину и отданную во власть этого пьяного женщину, — лицо у него было спокойное, равнодушное, а глаза смотрели сонно и вяло.

Свинцова обмахивалась платком.

— Везде душно. И лимонад не помогает.

Врач пересел к столу и придвинул мисочку с салатом.

— Почему ты не ешь?

— Не хочется. Я не люблю этого. Если бы просто битки с картофелем или бифштекс...

— Ну, уж теперь я не буду звать лакея. Да и заплачено дорого. Ешь, что дают.

Она молча поковыряла вилкой в своей тарелке и отодвинула ее в сторону...

— Нет, не хочу. Кисло и пахнет чем-то.

— Так чего же ты хочешь?

— Спать я хочу.

— Это, милочка, пустяки. Где же это водится? В отдельных кабинетах не спят.

Она встала и как-будто хотела что то сказать, но замялась. Посмотрела на врача, потом на скрипучий диван.

— Вы бы отпустили меня поскорее. Устала я, право.

—Я не прочь! — сказал врач и, глядя, как хористка, не торопясь, крючок за крючком, расстегивает свою кофточку, вдруг почувствовал, что острый припадок страсти успел уже как-то притупиться, и что обычные объятия женщины не доставят ему никакого удовольствия, если он даже в состоянии будет ими воспользоваться.

А ноги были, как налитые свинцом, и раздражала нервы физическая слабость.

— Если бы она сама еще вздрагивала от страсти, обнимала.

Свинцова сняла юбку, аккуратно сложила ее и перекинула через спинку стула. Делала все попрежнему спокойно, не спеша, как будто раздевалась у себя в комнате, чтобы лечь и уснуть.

— Послушай, ты... — отрывисто сказал врач. — Скажи, пожалуйста... Это... доставляет тебе самой... какое-нибудь удовольствие? Или, может быть, отвращение... Ну, вообще что-нибудь сильное?

Хористка повернулась к нему лицом. Медленно развязывала тесемки. Рубашка сползла с одного плеча и обнажила грудь, — выпуклую, девическую, совсем такую, как на карточке.

— Какое там... Скучно, просто... Разве не все равно — мужчина или чурбан... Это только, если по любви. Тогда, конечно... А так — все равно... Скучно.

Осталась в одной рубашке, сделала шага два вперед, к столу и вопросительно взглянула на врача.

Тот вдруг потемнел, нахмурился и усы у него злобно встопорщились. Протянул руку и рванул ее за рубашку.

— Долой все... Сними... Долой, я говорю.

— Какой ты... Изорвешь же... Тише!

Он отвернулся и вылил в ее стакан весь оставшийся коньяк. И когда она подошла к нему, уже совсем нагая, осторожно ступая босыми ногами по пыльному полу и слегка поводя плечами, — он передал ей в руки этот стакан.

— Пей.

Хористка взяла коньяк, а свободную руку положила на плечо Крундышева. Встала совсем близко, так что Крундышев слышал запах ее кожи и видел перекрещивавшиеся на ее груди прозрачные, голубоватые жилки.

И вся эта, уже отданная, доступная ему нагота привлекала его меньше, чем час тому назад полуприкрытое, нарумяненное и напудренное тело на подмостках сцены.

Она выпила коньяк, кашлянула и смешно обтерла губы голой рукой.

— А ведь ты некрасивый... право! И, должно быть, весь волосатый... Ну... Я не люблю таких.

— Зато ты... красавица. Ведь не ты мне платишь.

— У меня, говорят, груди красивые... И все тело. С меня один художник хотел картину рисовать. А потом один фотограф влюбился.

— Фотограф?

— Да, я у него наядой снималась. Вот так, как сейчас.

— Что это такое: наяда?

— Ну, это так говорят, когда совсем голая женщина. Это для мужчин снимают.

— Ага...

Замечал и пристально, внимательно рассматривал все ее тело, каждую складку, каждую выпуклость. Она слегка отвернулась.

— Какой ты... Даже стыдно! — и потом тише прибавила: — Иди же! Холодно так.

Опять положила руку к нему на плечо. Он откинулся назад затылком и, глядя прямо ей в глаза, спросил так же, как только что спрашивал о наяде:

— А ты с Карпиком давно не видалась?

— Давно...

Машинально ответила и потом уже вдруг широко открыла глаза и быстро убрала руку. Съежилась и закрыла грудь скрещенными руками.

— Откуда... откуда ты знаешь? Что? Почему Карпик?

— Я все знаю. Да. Некрасивый — и все знаю. Как дьявол. Понимаешь? Вот, например, знаю еще, что тебя зовут Марией.

— Это все знают... которые в хоре... Нет, а на самом деле?

Она спросила это уже спокойнее, но почему-то взяла рубашку, села на диван и, не надевая, закрылась ею, как плащом.

Крундышев сосредоточенно смотрел на хористку и в глазах у него прыгали огоньки радости.

— Знаю еще, что твоя фамилия Свинцова. Верно?

— Верно, — упавшим голосом ответила хористка. — Но насчет Карпика вы неправду... Никакого я Карпика не знаю. И не знала никогда. Глупости вы говорите.

— Зовут Карпик, а по фамилии Лутугин. Молодой, беленький, без бороды. Что, неправда?

Она смутилась сильнее и спросила совсем робко, с нескрытой тревогой в голосе:

— Ну, как же это так... Он вам знакомый?

— Нет.

— Да и правда. У него нет таких знакомых.

— Будто?

— Конечно, нет. Он — другой совсем. И живет он другому, не так, как вы все.

— Как переодетый принц, да?

Она опять широко открыла глаза.

— Принц? Ну, да, принц... Только почему...

Расправила рубашку, быстро надела ее, потом хватила чулки, юбки. И, низко нагнув покрасневшее лицо, говорила, сбиваясь и путаясь:

— Об этом нельзя говорить... зачем же? Я никогда не говорила... Разве я позволю?

Врач усмехнулся и два белых вставных зуба сверкнули у него ярко, как у волка.

— Ну, разумеется... А все-таки коньяк-то вкуснее уксусной эссенции, не правда ли?

Она молчала. Перестала одеваться, — должно быть, потому, что не могла совладать со своим волнением. Сидела, бессильно опустив руки.

— Нехорошо только врать своему принцу! — говорил врач, смакуя слова и улыбаясь. — Вот ты его уверяла, что для тебя теперь спать с другим мужчиной хуже всякой пытки, а мне сказала, что тебе все равно... чурбан или мужчина... Кроме скуки, ничего нет... Это, милочка, нехорошо.

— Так разве ему можно говорить, как другому... У него душа...

Хористка растерянно смотрела на Крундышева. Хотела что-то понять, сообразить тревожной работой растерянной мысли. И не могла, маленькая и беззащитная, как подстреленная птица.

— Кроме того, напрасно ты воображаешь, что твой Карпик не остался у тебя ночевать в первый раз, когда пришел, только потому, что он — принц. Это, знаешь ли, иногда и от других причин случается. Ну, просто не было расположения, например.

— А ты... ты молчи! — просила Свинцова и сухие глаза у нее покраснели. — Нельзя так говорить... Это грешно, стыдно... Ты, правда, дьявол...

И все ловила свою растерзанную мысль, старалась о чем-то догадаться, вспомнить.

Крундышев не спешил. Пересел на другой стул, поближе к хористке. Сел верхом и оперся на спинку стула подбородком.

— Так вот, милочка. Все это одна чепуха, иллюзии. И совсем твой Карпик не принц, и ты совсем даже его не любишь. Просто понадобилось тебе какое-нибудь местечко, где ты могла бы свою чувствительную душу изливать. Вот ты и подыскала этого безбородого юношу, — благо, он всему верит, что ты ему ни скажи. И историю с уксусной эссенцией ты нарочно подстроила. И все время, вообще, вела игру. Но я-то, милочка, тебя раскусил. Я старый, опытный волк. И вижу я тебя всю насквозь. Да-с.

— Лжешь ты... Неправда...

— Правда. Хочешь, расскажу тебе все, как было, шаг за шагом? С того самого дня, как ты вместе с ним ужинала и получила пять рублей процентов? И до...

— Аа! Знаю!..

Она не дала ему договорить и быстро встала. И, вместо тревоги и недоумения, в глазах у нее была теперь радостная уверенность.

— Знаю! Ты — сыщик. Он политический. — Карпик. И к нему иногда с обыском ходили. Вот ты опять был на обыске и прочел мои письма. Ты сыщик, шпион. И я тебя нисколько не боюсь, и ничего ты не знаешь.

Несколькими быстрыми, ловкими движениями надела лиф, застегнулась, потом подошла к зеркалу и взяла шляпку.

Крундышев понял, что подстреленная птица сразу окрепла и теперь вырвется. Все случилось не так, как он хотел, и, вместо удовлетворения и гордости, будет опять одна досада.

Надеясь еще на что-то, он загородил ей дорогу.

— Подожди. Ты глупа. Я совсем не сыщик. И никогда не читал твоих писем. Мне рассказал все он сам, — твой Карпик. И еще подарил вот это. Ты ему уже надоела. Видишь?

Вынул из кармана портрет и поднял его в уровень с ее глазами.

— Видишь?

Она вгляделась, опять густо покраснела, как в тот момент, когда он только-что сказал ей о картине. Было видно, как она дрожит всем телом, а вытянутые руки двигали пальцами и как будто искали оперы. Но это — только один момент.

Рассмеялась громко и вызывающе.

— Лжешь! Украл письмо, украл и карточку. Разве Карпик может? Он — святой, честный? Да ведь ты для него — грязь, нечисть. Он и пальцем не захочет прикоснуться к тебе. А ты говоришь — рассказал! Вор... Ступай к своим сыщикам, хвастайся перед ними... А я тебе не поверю! Пусти меня!

Врач раньше Свинцовой добежал до двери и заслонил ее спиной. Свинцова схватила его за борт пиджака своими сильными, цепкими пальцами. Пробовала оттолкнуть.

— Нет, подожди. Ты думаешь, это все? Я пошутил.

— Пусти меня! Подлец...

— Я пошутил. Лутугин ничего мне не говорил. И, вообще, никому ничего не скажет... никогда больше.

— Пусти!

— Еще рано. Я не сыщик, а врач. И я видел его сегодня вечером.

— Ты?

Цепкие пальцы ослабели. И когда Крундышев отступил и очистил ей дорогу, она не воспользовалась этим и не убежала.

— Зачем ты его видел? Разве он...

— Он умер, твой Карпик. Застрелился. Снес себе кусок черепа и теперь лежит в анатомическом подвале, на льду, совсем голый. Я буду его вскрывать.

В маленьком кабинете, во всем ресторане, во всем мире вдруг наступила тишина. В этой тишине каждое слово врача вылетало круглое, гладкое и тяжелое, и в стройном порядке, одно после другого, проникало куда-то глубоко в грудь хористки.