— Конечно. У тебя нет денег, мужчинка! В кармане — вошь на аркане.

— А разве ты так дорого стоишь?

— Подороже тебя. За вошь не купишь.

— Ступай ты прочь... дрянь!

Соседи оглядывались. Врач заплатил за пиво и пошел в темную аллею, где было пустынно и куда одним только неясным, смутным гулом доносилось оживление освещенной центральной площадки.

Было скучно и досадно из-за всего, что случилось, и начинало уже шуметь в голове после выпитой водки с пивом.

Против воли чувствовалось, что лучше быть здесь, в темноте, чем в холодном электрическом сиянии площадки, и это тоже сердило.

И все мелко, глупо, нехорошо.

Затащить кого-нибудь из тех, притворяющихся веселыми, сюда в темноту, и сделать ей, — конечно, ей, а не ему, — такое, от чего она возненавидела бы самое себя и исполнилась ужасом. А потом бросить ее туда, на свет. Смотрите все. Вот, что я могу. Я сильнее всех вас, потому что я вас ненавижу.

Крундышев шел сначала в темноте быстро и размашисто, а потом словно испугался чего-то и начал красться осторожно, по кошачьи, затаив дыханье и скорчившись. Но впереди ничего не было. Дошел до старого, кое-как окрашенного забора с большими щелями, которые были забиты тонкими планками, чтобы кто-нибудь, не купив билета, не вздумал подсмотреть, как веселятся люди.

Усмехнулся и отодрал одну планку, оцарапав палец.

— Вот вам. Пускай смотрят.

Но удовольствия и здесь не было, а оцарапанный палец саднил.

И Крундышеву казалось почему-то, что он уже не в первый раз стоит у этого дырявого забора и царапает себе пальцы, а что все это было уже когда-то раньше и, может быть, очень недавно.

— Вздор! — пробормотал врач. — Конечно, я здесь, на задворках, в первый раз. И этот забор вижу в первый раз... А все-таки, пожалуй, было.

Тогда он круто повернулся и с деловым, сосредоточенным видом пошел назад, к свету. Если все — одинаковое, то лучше быть там.

Люди вяло, как черви, тянулись со всех сторон к концертному залу. Останавливались на мгновение в широком проходе, задрапированном полинявшей материей, оглядывали ряды еще незанятых столиков, как будто равнодушно, но на самом деле зорко и внимательно, и выбирали себе место.

Вблизи от сцены свободных столиков осталось уже совсем мало. Крундышев заторопился и занял один, еще пустовавший. Он стоял у самого оркестра, но сбоку, так что отсюда можно было видеть один только косой угол сцены. Зато позади никого больше не было, а врач не любил, когда на него кто-нибудь смотрел сзади.

Где-то звонил громкий, резкий звонок. Легкий, пестро разрисованный занавес с прорезанной посредине квадратной дыркой колебался и морщился. Должно быть, на сцене ходили люди и задевали его.

Из низенькой двери вылез, согнувшись, капельмейстер в длинном, плохо сшитом фраке. Сел на свое место, аккуратно расправив фалды, и строго оглянулся на двух оживленно разговаривших между собою музыкантов, — вторую скрипку и флейту.

Крундышев долго не мог дозваться лакея и все ожесточеннее стучал по столику круглой жестяной пепельницей.

А лакей вертелся и хлопотал около соседнего столика, где сидели четверо, — трое штатских и один военный. Семенящей, ласковой походочкой приносил им то бутылку вина, то соусник, то какую-то дичь на горячем никелированном блюде. И мимоходом, рассеянно и пренебрежительно взглядывая на врача, бросал ему:

— Сию минуту-с.

Наконец, четверо получили все, что хотели, и лакей остановился перед Крундышевым, запрятывая в жилетный карман складной пробочник.

— Вам пива?

Крундышев, действительно, хотел спросить себе бутылки две пива и пить их весь вечер, чтобы вышло подешевле, но вопрос лакея заставил его передумать.

— Возмутительно... Зову целый час и не могу дождаться. Это не ресторан, а кабак какой то. Дайте мне цыпленка... и карту вин. Поживее.

— Слушаю.

Лакей повернулся и опять засеменил, затропотал подошвами по только-что подметенному, еще полосатому, от мокрых опилок, полу.

Когда он вернулся с картой, врач долго выбирал себе вино и, наконец, выбрал русское в полтора рубля за бутылку.

Оркестр визжал под самым ухом Крундышева, и на сцене вертелось и пело сипловатым голосом что-то пестрое, одетое в красную юбку с черными разводами, но, когда Крундышев повернулся к доступному его зрению уголку сцены, этот номер был уже кончен. А потом он занялся цыпленком под соусом и отодвинул тарелку, только когда на сцене появился хор.

На хористках были какие-то странные костюмы с перевязанными через плечо цветными шарфами, — должно быть, цыганские, молдаванские или что-нибудь в этом роде. Выстроились полукругом и врач хорошо видел пятерых на левом фланге. Одна — толстая, белая — пела с полузакрытыми глазами и на высоких нотах вздрагивала выпиравшей из корсета грудью. Потом стояла какая-то совсем незаметная, бесцветная, с большим, как у галки, ртом, а за ней — Марья Свинцова.

Крундышев сразу нащупал ее глазами и впился. Попробовал мысленно раздеть ее, руководствуясь спрятанной в кармане карточкой, но это не вышло. Нелепый, плохо сшитый костюм очень не шел к Свинцовой и безобразил, разбивая впечатление.

— „А все-таки ничего себе!“ — подумал врач и сердце у него почему-то неловко и жутко сжалось, как перед неожиданной опасностью. — У этого, как его... у Лутугина был вкус. Положительно ничего себе.

Густые волосы, — видимо свои, а не приделанные, — большие глаза и маленький рот. Губы слишком велики для этого рта и, как-будто, припухли. Но это не уродует, а, кроме того, такие губы бывают только у чувственных женщин.

— Да, он выбрал. Ну, и тем лучше, и тем лучше.

Налил в рюмку вина, посмотрел его на свет, как делают знатоки. Отхлебнул маленький глоток. Вино было кислое, отдавало железом и Крундышев вспомнил, что такое вино продают в магазинах по семь гривен за бутылку, а ведром — много дешевле.

Еще раз вгляделся в Свинцову и подумал, что она напрасно затягивается в корсет, потому что это только портит ее фигуру. На карточке у нее великолепная грудь, — округлая, полная, совсем девическая. Должно быть, Свинцова еще не рожала и, кроме того, не так давно поступала в хор. Ведь они даже и без родов очень скоро блекнут.

А все-таки за вино слишком дорого заплачено и не следует выпивать сейчас всю бутылку. Подождать до конца номеров и остатком угостить Свинцову.

Сначала здесь, за этим столиком. Если дело пойдет на лад и все совершится так, как задумано, — перейти в отдельный кабинет.

Пожалуй, это будет стоить... рублей двадцать. Ну, даже больше. Тридцать. Пусть хотя все пятьдесят. Если дело удастся, то не жалко.

Хор ушел со сцены и Крундышев начал аплодировать, — так громко, что соседи — четверо — покосились на него недружелюбно. Офицер шепнул что-то штатскому и оба расхохотались.

Крундышев затопал каблуками.

— Бис!

Вот вам. Смейтесь. А они все-таки будут петь еще раз.

Но аплодисменты Крундышева тонули в звоне посуди и громком говоре, и на сцену, вместо хора, выбежала шансонетка, — та самая, которая ела бутерброды в темном зале, и обругала Крундышева.

Она подошла, раскачиваясь корпусом и выбрасывая затянутые в трико ноги, к самой рампе, у дирижерского пюпитра, и, поэтому, ее хорошо видел и Крундышев.

Вместо черного платья с блестками на ней была теперь коротенькая и совсем прозрачная кружевная юбка и корсаж с глубоким декольте.

Офицер довольно громко назвал ее по имени. Она услышала, широко улыбнулась и кивнула головой в его сторону.

Крундышев совсем рассердился, встал и пошел в уборную. Потом долго бродил в опустевшей комнате с буфетной стойкой, провожаемый сонными и слегка недоумевающими взглядами буфетчика.

Вернулся в зал только к антракту, когда занавес с квадратной дырочкой снова был уже на своем месте, шевелился и топорщился складочками, а дирижерский пюпитр сиротливо возвышался над опустевшей ямой оркестра.

С четырьмя уже сидела пятая, — певица. И попрежнему на ней было черное платье с блестками.

Крундышев сидел близко и хорошо видел, как она жмет под столом ноги офицера и толкает его коленом.

Офицер пьянел от вина и от ее грубых ласк, лицо у него покраснело и твердый воротник глубоко врезался в шею.

— А ведь он увезет ее! — подумал врач и ему сделалось завидно.

Он окинул беглым, прыгающим взглядом огромную, но душную, как конюшня, комнату, похожую на глубокий ящик.

В зале не было никого из хористок. Должно быть, они еще не освободились. Во втором отделении у них тоже будет номер. И только после второго они выйдут к публике, предлагая свои дальнейшие услуги.

Второе отделение открыл музыкальный клоун, но никто не смотрел на него, потому что всем хотелось уже теперь чего нибудь более интересного.

Клоун играл на бутылках, на тарелках, на детских глиняных пикульках, на половых метлах и еще на чем-то. Лицо, сплошь вымазанное белилами, к концу выхода потрескалось и штукатурка начала с него обваливаться маленькими чешуйками.

Ему хлопали, но когда клоун вышел на „бис“, послышался легкий ропот.

Крундышев незаметно допил бутылку. И с разочарованием повертел ее перед глазами, когда выпуклое донышко совсем высохло.

Лакей терся между четырьмя и столиком Крундышева. Размашисто закидывал салфетку под мышку и взглядывал на врача. Тот сначала молчал и отворачивался, потом коротко и резко приказал подать пива.

Голова отяжелела, но тело было еще очень бодро. Когда на сцену, опять к самой рампе, вышла танцовщица в розоватом трико, почти нагая, Крундышев вздрогнул а задвигал челюстями, как будто хотел разжевать что-то жесткое.

Оркестр играл „матчиш“. Вторая скрипка и флейта, которые перед этим ссорились целый вечер, сильно фальшивили, но никто не обращал внимания на музыку. Она должна была только отбивать ритм.

Полунагая женщина танцевала, изгибаясь всем своим гибким и упругим, как пружина, телом. Иногда каждая часть тела у нее, как будто, жила отдельно, и это особенно нравилось. Тогда Крундышев наклонял голову и лицо у него принимало сумрачное и жестокое, плотоядное выражение.

Танцовщицу вызывали. — во второй раз, в третий. Под конец она устала и могла уже только раскланиваться со зрителями, прижимая руки к голой груди.

Офицер стучал об пол ножнами своей шашки и, красный от восторга и напряжения, кричал:

— Еще... Еще! Я плачу деньги... Еще!

Певица в черном платье с блестками ревниво ударяла его по лицу перчаткой. Тот небрежно отмахнулся от нее и продолжал кричать, занятый одним только, внезапно схватившим его желанием.

Врача томила жажда. Он большими глотками выпивал свое пиво, стакан за стаканом, и чувствовал, как сильнее и сильнее растет желание и напрягает все его тело, точно электрический ток. А на сцене опять были женщины, такие блестящие и привлекательные, предлагали себя словами и жестами, выставляли на показ все приманки своего выхоленного тела. Обострившимся обонянием Крундышев улавливал резкий запах их пота, пробивавшийся сквозь волну духов и, когда до него достигал этот запах, темнело в глазах и губы не сразу могли прикоснуться к краю стакана.

И было странно, что женщины, которые находились в зрительном зале, тоже возбуждались этой вереницей, этим пестрым клубком отдающихся, сладострастных тел. Глаза у них разгорались и губы краснели, и сами они придвигались к своим соседям ближе, чем сидели раньше. Теперь нельзя было различить по внешности публичную женщину и мать, которая не знала еще никакого мужчины, кроме мужа.

Так как все сближались на одном общем желании, в зале сделалось веселее. Даже бесстрастные лакеи, со своими чисто вымытыми лысинами и грязными салфетками, двигались между рядами столиков быстрее и как-то увлеченнее, и чаще хлопали пробки.

Упал во второй и в последний раз легкий, пестро размалеванный занавес, но прочно создавшаяся атмосфера осталась.

Сбоку от сцены была узкая одностворчатая дверь с надписью, предлагавшей не входить посторонним. Оттуда выходили теперь одна за другой освободившиеся после второго отделения певицы и танцовщицы. Некоторые подсаживались прямо к занятым уже столикам, начинали весело разговаривать, пили и ели. Но большинство занимали свободные места и с ленивой гримасой на лицах терпеливо ждали, когда их позовут.

Крундышев внимательно следил за этой дверью, опасаясь, как бы кто-нибудь не предупредил его и не занял Свинцову.

Она не выходила очень долго. Даже та, бесцветная, которая стояла рядом с ней в хоре, уже нашла себе человека, который кормил ее бутербродами и поил пивом. Бесцветная жадно ела, и глупо улыбалась, когда ее покровитель исподтишка щипал ее за коленки.

Толстая и белая, с большой грудью, безучастно сидела где-то в углу и дремала.

Те, которые не хотели купить себе женщину на эту ночь, уже уходили.

Крундышев тревожился. Может быть, она ушла с кем-нибудь по другому выходу. И вечер придется закончить так же, как он начался: глупо, скучно и к тому же еще и дорого.

Вздохнул с облегчением и выпрямился, когда показалась, наконец, и Свинцова. Одета в простом, гладком платье, но с огромной, украшенной зелеными перьями, шляпкой на голове. У самых дверей остановилась, перекинулась несколькими фразами с которой-то из своих подруг. Потом посмотрела рассеянным взглядом пряма перед собой, встретилась с впившимися в нее глазами Крундышева. И совсем спокойно, обыкновенными, профессиональными приемами, подошла к его столику, когда уловила в этих глазах ясно выраженный призыв.

Взялась рукой в несвежей перчатке за спинку свободного стула.

— Позволите сесть?

Врач привстал и откланялся.

— Пожалуйста. Я в восторге.

С минуту помолчали. Крундышев вглядывался в лицо Свинцовой и находил, что вблизи она гораздо лучше, чем со сцены. Совсем еще свеженькая, почти юная. Хладнокровные, размашистые жесты освоившейся со своим положением проститутки как-то странно не шли к ней. Казалось, что это — такое же внешнее, и еще плохо сшитое, как цыганский костюм на сцене.