Врач встал, лениво потянулся, расправляя сутуловатую спину.

— Я пойду. Надоело.

— Еще минуточку. Я вам самое последнее прочту. Любопытно, чем у них дело кончилось. Кажется, совсем недавно написано. — „Карпик, спаси меня. Ты в последний раз был такой странный, молчаливый и все в чем-то думал. А потом сказал, что тебе жить больше не нужно и с этим ушел. Приди еще раз, спаси меня. Мне так страшно, что я совсем не могу спать и если так будет дальше, то я с ума сойду. Не говори таких слов, Карпик. Я знаю, что я совсем маленькая и несчастная и не гожусь быть тебе подругой, но раньше, когда ты приходил ко мне, ты сам говорил, что отдыхал и верил, что я люблю тебя больше жизни. Злые люди тебя замучили, но ты уйди от них и знай хорошо, что ты лучше всех. Пусть собаки лают, а ты не обращай внимания и иди своей дорогой...“ Да... Тут еще много, в том же роде...

— Бросьте это. Открывайте другой ящик.

Помощник послушно запрятал все письма обратно в большой казенный пакет, положил его вместе с предсмертной запиской самого Лутугина и открыл тот ящик, который еще не подвергся осмотру.

Ящик был почти пуст. Наверху, на самом виду, валялось несколько измятых, зачитанных печатных листков, в которых опытный глаз помощника сейчас же открыл прокламации.

— Вот она — нелегальщина. Только, кажется, старье. В политике-то покойник поотстал...

Помощник повернулся лицом к двери и позвал:

— Кандыба!

За дверью не слышно было никаких признаков жизни.

— Кандыба! Веди понятых! Наверное, все трое в пивной сидят, прохвосты. Голубчик, вы все равно уходите, так крикните им, чтобы явились.

Врач помахал в воздухе карточкой.

— Я это заберу с собой. Вам она не нужна.

— А это не политическое?

— Нет. Голая девица.

— Тсс... Покажите.

Врач с видимой неохотой передал карточку своему товарищу. Тот долго и с чувством рассматривал изображение красивого, обнаженного ниже пояса тела, затем перевернул карточку оборотной стороной и крякнул.

— Эгэ... Тот же самый почерк. Вот она — героиня романа. Недурна, и рожица знакомая. Где-то я ее видел. Ну, конечно... Это же из нашего сада хористка, Маруська...

И с такой же неохотой, с какой врач передал ему карточку, отдал ее обратно.

— Возьмите, пожалуй... Хотя, собственно... Ну, да уж так, по дружбе... А вы меня за это обязательно дождитесь в саду. Мы этой Маруське совместное интервью насчет ее покойничка устроим.

Наскоро простились. Помощник опять нагнулся над выдвинутым ящиком, выгружая оттуда разные записки и грязные клочки бумаги, а врач надел шляпу, взял из угла свою трест и пошел вниз. На последней площадке лестницы ему встретился Кандыба, обтиравший рукавом усы с довольным видом человека, который только что выпил что-то вкусное и, благодаря этому, прогнал дремоту.

— Ступай наверх! — сказал ему врач. — Тебя там сейчас ругать будут.

Плавно размахивая тросточкой и не спеша, прошел два или три квартала до бульвара и сел там на первую попавшуюся скамейку, предварительно смахнув носовым платком пыль с облупившегося зеленого сиденья.

Солнце садилось. Дневная жара спала и поэтому на бульваре кишмя кишели люди. Чистенькие и принаряженные, большими группами, по двое и в одиночку проходили мимо врача гуляющей, развалистой и поэтому утомительной находкой, громко и весело разговаривали, и долетавшие до врача отрывки их фраз были странно бессодержательны и пусты. От дам пахло духами и полные икры у них обтягивались под высоко приподнятыми шуршащими юбками. Врачу хотелось нагнуться вперед и больно, до синяка, ущипнуть какую-нибудь из этих женщин, но он знал, что это произведет скандал и поэтому с лениво-равнодушным видом покусывал свой роговой набалдашник и сидел смирно.

Два-три человека из гуляющих поздоровались с врачом, небрежно прикасаясь концами пальцев к полям своих шляп. Врач привставал и вежливо отвечал на эти приветствия, но лицо у него каждый раз темнело и рот перекашивался, обнажая с одной стороны два белых вставных зуба.

Ему, как всегда, было досадно, что его знакомые одеты хуже многих других гуляющих и как-то бесцветны, незаметны. Хотелось, чтобы здоровались только самые богатые и красивые: мужчины с блестящими цилиндрами на головах и пышные, гордые женщины в шелковых, расшитых кружевами, нижних юбках. И чтобы ему кланялись преувеличенно и вежливо, почти униженно, а он сам мог бы отвечать только небрежными, рассеянными кивками.

Врач смотрел на гуляющих, на их искусственно-довольные, спокойные лица, на их хорошо сшитые одежды и ловко прилаженные шляпы. Хотел проникнуть глазами внутрь, сквозь внешнюю, безразличную оболочку, раздеть человека до самого сердца и в самой глубине его найти что-нибудь кристально-чистое или омерзительно-грязное. Что-нибудь такое, с помощью чего можно было бы овладеть самим человеком, сделать его своим рабом, трепетным и послушным.

У всякого есть тайна, которую он бережет крепко, прячет от мира, потому что в этой тайне корень рабства, — а всем хочется быть свободными.

Развалистой походкой шли отдыхающие люди, блестели цилиндры, шуршали шелковые юбки. И хотелось сделать что-нибудь такое, от чего вся эта толпа вдруг превратилась бы в безобразное, исковерканное ужасом баранье стадо, чтобы сильные топтали и давили слабых и рабски пресмыкались, умоляя о пощаде. И чтобы только он, один он, виновник всего ужаса, остался спокойным и холодным, и чтобы все знали это.

Рядом с врачом опустился на скамейку кто-то толстый, с одышкой. Врач искоса присматривался к его круглому, тупому лицу с обрюзгшими, бритыми щеками. Толстый вытер платком лоб и шею, потом снял шляпу и провел совсем уже вымокшим платком по вспотевшей лысине. Закурил сигару, вынутую из огромного золотого портсигара с какими-то вензелями и монограммами.

Врач знал, что толстый — банкир и заводчик, миллионер. который может, если захочет, купить весь город. Его считают одним из самых богатых людей в стране и он может тратить больше миллиона каждый год. У него ожирение сердца и каждый вечер он ходит, для моциона, пешком.

Вот он сидит толстый, глупый, с усталым и недовольным лицом. Должно быть, ему скучно, так как он не знает, что делать со своим богатством.

Если бы знать его тайну, то можно бы и его сделать своим рабом и заставить его принести все свое золото к ногам повелителя. Потом оттолкнуть ногой эту жирную, задыхающую тушу. И из золота сковать власть.

Толстый повернул голову, от чего высокий воротничок врезался в нижний край отвислой бритой щеки, и посмотрел на своего соседа таким равнодушным, спокойным взглядом, как будто перед ним было пустое, ничем не занятое пространство. И, должно быть, прочел в глазах врача что-то беспокойное, потому-что быстро отвернулся и беззвучно зажевал губами.

Врач встал и с довольной улыбкой на лице пошел вниз, к реке, где был увеселительный сад.

На бульваре, в тесной полосе гуляющих, встречные часто толкались. Если это были мужчины, врач торопливо делал шаг в сторону и любезно улыбался. Женщин он толкал сам, и испытывал удовольствие, когда они с возмущением взглядывали на него из-под своих кружевных, с цветами и бантами, шляпок.

Смерклось. Ламповщик зажигал фонари, и они мерцали яркими белыми пятнами, образуя внизу постепенно нараставшую, изогнутую дугу.

Врач шел и, от нечего делать, считал шаги. Дошел до тысячи и сбился. Потом вспомнил о взятом у помощника пристава портрете. Остановился у фонаря, достал из кармана карточку и еще раз внимательно вгляделся в мягкие контуры женского тела, отчетливо обрисованные на темном фоне. От возбужденного карточкой желания к вискам прилила кровь и сердце забилось прерывистыми ударами.

Полгода тому назад от врача уехала жена, — сначала погостить у родственников, а затем на воды — лечиться. За это время он не знал женщины, — не потому, что не хотел изменить жене, а из боязни заболеть. При посещениях сада ему доставляло особенное наслаждение — довести свои отношения с женщиной почти до самого последнего момента и затем уйти, унося с собой весь пыл непогашенной страсти. Но изображенное на карточке нагое тело слишком привлекало его. И он пошел дальше с еще смутным, все нараставшим желанием овладеть ею, хотя бы даже это и стоило очень дорого.

У входа в сад перед ярко размалеванной будочкой для продажи билетов уже толпились люди, стараясь оттеснить один другого и поскорее проникнуть за узорчатые ворота, где можно так приятию провести часы вечернего отдыха. Врач тоже толкался и прочищал дорогу локтями и, получив, наконец, билет, кивнул, как хорошему знакомому, стоявшему у входа администратору в мягкой панамке и изящном фланелевом костюме. Тот посмотрел с недоумением и тоже поклонился, обнажив на мгновение ярко розовую лысину.

— „Делает вид, что не знает, болван!“ — подумал врач и с уже испорченным настроением духа пошел , по твердо утрамбованной дорожке.

В жидких ветвях деревьев мигали цветные фонарики. Прошмыгнул мимо врача, едва не задев его, садовый сторож с длинной, испачканной известью, лестницей на плече. На эстраде, недалеко от большого деревянного здания ресторана, похожего на машинный сарай, музыканты играли марш и слышно было, как, запаздывая, фальшивит тромбон.

Врач прошел в буфет и выпил там две рюмки водки, одну за другой. Долго выбирал закуску, поковырял вилкой в блюде с салатом, затем потянулся к бутерброду с икрой, но раздумал и съел кусочек селедки с луком. Селедка была старая, гнилая, и противно пахла.

Из буфета отправился в концертный зал, еще пустой и полутемный. Десяток лакеев в одинаковой форме, что делало их похожими на солдат, прибирал маленькие столики и размахивал по воздуху десятком своих салфеток.

Откуда-то из неосвещенного еще угла вывернулась, вся сверкая нашитыми на темное платье стеклярусными блестками, шансонетка. Лакей передал ей большой, темно-красный бутерброд с ветчиной и она начала есть его стоя, плохо разжевывая и глотая большие куски, как очень голодный человек. Врач пожелал ей приятного аппетита, а она посмотрела на его несвежий костюм, выругалась и сказала лакею:

— Зачем раньше времени пускаете сюда всякую дрянь?

— Ну, ну, ты... потише! — посоветовал ей врач. Заложил руки с тросточкой за спину и, насвистывая тот самый марш, который только что играли музыканты, повел из ресторана на площадку, к открытой сцене.

Там два акробата, взрослый и мальчик, выделывали на трапеции старые и всем уже надоевшие фокусы. Внизу, вод трапецией, была натянута сетка, и это окончательна расхолаживало зрителей. Акробатам не аплодировали, но они все-таки вышли еще раз из-за кулис, поклонились и прошлись колесом по всей сцене.

— Долой! — сердито и хрипло крикнул кто-то из задних рядов сгустившейся перед сценой толпы.

Взрослый акробат смущенно и жалобно улыбался и врач, глядя на его растерянное лицо, свистнул и тоже закричал:

— Долой!

Музыканты заиграли веселую польку и на сцене появился клоун с двумя дрессированными собаками. Врач видел все это уже много раз. Зевнул и пошел по направлению к выходу из сада, надеясь встретить помощника пристава.

У самых ворот к нему подошел околоточный из полицейского наряда и отвел его в сторону. Конфиденциально нагнувшись к самому уху, сообщил:

— Господин помощник просили передать вам, что они сегодня здесь не будут, потому что назначены в наряд на обыски.

— Ага! Очень хорошо! — сказал врач и хотел уже совсем уйти из сада, но опять вспомнил о портрете и остался.

Прошел на открытую террасу ресторана и спросил себе пива. Та самая певица в расшитом блестками платье, которая ела бутерброд в концертном зале, сидела теперь неподалеку от врача за круглым столиком вместе с двумя другими. Одна — брюнетка, в огненно-красном шелковом манто и с волной красного газа на шляпке. Вторая, моложе и красивее, вся в белом.

Красная курила, ее подруги разговаривали, положив локти на стол и низко склонившись головами друг к другу.

Крундышев медленно глотал пиво и вслушивался в разговор, но ничего не мог разобрать, потому что тихие слова певиц терялись в садовом шуме.

Красная встала и подошла к нему. Бросила папироску.

— Господин, позвольте узнать, который час?

И внимательно посмотрела на длинный, узкий стакан, который Крундышев только-что наполнил до краев желтой пенистой жидкостью.

— К вашим услугам... Четверть десятого.

— Скоро петь! — сказала певица и села рядом с врачом, скользнув по его нахмуренному лицу ласковыми и заискивающими глазами. — А знаете, господин, пиво очень очищает голос.

— В самом деле?

— Ну, конечно. Вы не догадываетесь?

Врач постучал о мраморную доску стола. Лакей принес другой стакан.

— Только кроме пива я вам ничего не дам! — предупредил Крундышев.

— Какой вы невежа, мужчина! Ну, кто же говорит заранее?

Две певицы смотрели на них из-за своего стола и смеялись. Потом та, которая была одета в вышитое стеклярусом платье, начала что-то рассказывать белой. Должно быть, о том, как она ела бутерброд и выгнала врача из неосвещенного зала.

— Они — дуры!—кивнул головой в их сторону врач.

Красная сделала наивное лицо и оторвалась от стакана.

— Конечно, вы невежа, мужчина. Разве так говорят о женщинах?

— А что, Свинцова здесь? — вместо ответа спросил Крундышев. — Марья Свинцова... Ее здесь Марусей зовут.

— Я не знаю. Она — хористка, а мы — сольные. Мы с хористками не знакомимся. Зачем вам?

— Нужно. Я хочу...

И Крундышев выговорил циничное слово так громко, что кто-то из сидевших за соседними столиками обернулся и недовольно крякнул.

— Фи, мужчинка, какой ты... Разве так прямо говорят? И потом, она совсем неинтересная. Вялая, как вареная рыба. У нее огня нет... Ты лучше подожди, когда я кончу свой номер. Я приду к тебе ужинать. А потом...

Сделала перед самым носом врача какое-то быстрое движение пальцами.

— Потом увидишь, что со мной иметь дело гораздо интереснее... Спасибо за пиво. Так жди же меня.

— Не трудись. Мне тебя не нужно.