„Когда я подвел баланс приходу и расходу своей жизни, то убедился, что глупостей, горя и страданий было в ней гораздо больше, чем счастья. Так как ничего лучшего я не предвижу и в будущем, то мой разум советует мне ликвидировать явно убыточное предприятие. Карп Лутугин. Пост скриптум: Советую полиции не беспокоиться разысканием моих родственников. Револьвер системы Браунинга, которым я застрелился, приобретен мною без надлежащего разрешения. Оставшееся после меня имущество приношу на алтарь отечества, на предмет покрытия расходов по внешним займам. Счастливо оставаться“.
Помощник пристава, который прочел вслух эту бумажку, щелкнул по ней указательным пальцем, посмотрел зачем-то через нее на свет, а затем бережно сложил вчетверо и сунул в свой портфель для приобщения к дознанию.
Полицейский врач, — находившийся в этой комнате только ради любопытства, так как факт несомненной смерти Карпа Лутугина был уже им установлен, а вскрытие тела самоубийцы должно было совершиться впоследствии, в анатомическом покое, — криво усмехнулся и сбоку посмотрел на помощника.
— Видите, какая заботливость. Сразу видно, что человек деловой: все недоразумения предусмотрел.
— Совсем не деловой, а просто революционер и мальчишка! — с неудовольствием возразил помощник пристава. — На алтарь отечества... Скажите, пожалуйста! А всего имущества-то, кажется, — одни старые штаны, да и те сзади насквозь протерлись. Стрикулист...
И помощник сердито покосился на неприбранную постель, на которой лежал полуодетый, в одном нижнем белье, Карп Лутугин, с простреленным насквозь черепом. Лицо у самоубийцы было еще очень молодое, красивое. Губы сложились в насмешливую улыбку. Над круглой, черной дырой в виске жужжали мухи. От вида этой дыры, с просочившимся наружу сероватым комочком мозга, помощника затошнило и он торопливо подозвал своего спутника, — старшего городового.
— Кандыба, накрой его чем-нибудь... Хоть полотенцем, что-ли... А потом осмотри все хорошенько. Если заметишь что-нибудь тяжелое, то подымай не сразу. Понял?
— Точно так, ваше благородие. Потому что, если лежит предмет, в котором подозревается бомба, то его следует осторожно взять за бока обеими руками, и отнюдь не вытряхивая и не перевертывая, отнести в безопасное место.
Врач обвел взглядом убогую обстановку комнаты. Голые стены с пришпиленными кое-где картинками и маленьким веночком из давно высохших цветов, разломанная плетеная корзинка и простой письменный стол с двумя выдвижными ящиками.
— Ну вас совсем... Какие тут бомбы...
Городовой засунул большую, корявую руку до самого дна корзины.
— Есть, ваше благородие... Тяжелое.
Помощник маленькими шажками отошел в другой угол и оттуда отдал приказание:
— Вынимай поаккуратнее все, что лежит сверху. Что там? Белье? По штуке, по штуке вынимай. И каждую вытряхни.
Городовой доставал из корзины рубашки, носки, кальсоны, перетряхивал все это, придерживая двумя пальцами, и клал в кучку на пол, посреди комнаты. Стоявшие у порога два дворника, взятые в качестве понятых, с любопытством тянули шеи. Помощник командовал.
— А это что? Сверток с бумагами? Отложи в сторону. Теперь — тяжелое. Бери обеими руками. Да что у тебя руки трясутся? Держи крепче... Дурак. Эго гимнастические гири. Оставь их там на дне.
Полицейский врач присел на стул и, позевывая, болтал ногой. Обыск не обещал ничего интересного, но дома, в холостой квартире, тоже было скучно и поэтому не хотелось уходить.
Успокоившись, Кандыба свалил все белье обратно в корзину, закрыв ее полуоторванной крышкой.
— Ну-с, это мы по составлении описи опечатаем, впредь до разыскания наследников! — объяснил помощник. — А сверток с бумагами подай сюда. Я его просмотрю.
Городовой подал ему объемистый пакет, завернутый в старую газету и перетянутый веревочкой. Врач, вместе со своим стулом, придвинулся поближе.
— Бумаги?
— Прокламации, я предполагаю. — Помощник путался пальцами в узлах веревочки. — Вот ведь как крепко завязал, скотина... Что-то такое писаное... На отдельных, перенумерованных четвертушках бумаги. Задняя сторона листков чистая.
Врач взял из его рук несколько четвертушек, бегло пробежал их глазами.
— Это переводы с немецкого. Какая-то книжка по философии. Видите: „последователи Маха находят, что критический монизм в том его развитии“... Мм... да... „Абстрагируя данную тенденцию от ее реальной сущности“... „Глава третья: Эмпириомонизм и ортодоксия“...
— Все равно, значит, революционное... — Помощник пошевелил усами. — Умничают. А потом от большого ума сами себе мозги вышибают... Кандыба, я же тебе говорил, прикрой мертвого полотенцем. Смотреть неприятно... И мухи летают, еще заразу разнесут.
Истомленные долгим ожиданием дворники нетерпеливо переминались с ноги на ногу, громко сморкались. Потом один, постарше, откашлялся и проговорил просительным тоном:
— Ваше высокородие! Дозвольте...
— Ну, чего тебе?
— Дозвольте нам к месту отлучиться. К службе, собственно. Главное улицу поливать надо. Сегодня, может, господин губернатор мимо поедут, а у нас пыль. И кроме того, тротуар не метеный.
Помощник в раздумье почесал за ухом.
— Ступайте, пожалуй... Еще в самом деле губернатор... Только из дому не отлучайтесь. Если понадобится подписать протокол, я вас позову.
Обрадованные дворники враз поклонились и загремели сапогами к выходу. Помощник сел у письменного стола, выдвинул один из ящиков. Врач еще раз зевнул, встал со стула и сладко потянулся всем телом.
— Ну, Сергей Васильич, я тоже пойду. Надоело. Ничего интересного, кажется, не будет.
— Погодите минуточку, я живо... А вот в ящике какие-то письма и карточки. В таких случаях иногда пикантные вещи попадаются... Ну, а когда кончим — хватим вместе в садик. Как раз и время подойдет.
— Не хочется. Надоели мне все эти ваши... девицы...
— Там новенькие есть. Да и закуску хорошую подают. Для меня постараются. Я им удружил кое-чем.
— Вам еще с докладом ехать.
— Так это долго ли? Раз — и готово. Вы идите пешком туда, а я вас на извозчике догоню. Отдохнем от трудов.
Врач закурил папиросу и опять сел.
— Ну, выкладывайте... Что там такое?
Помощник произвел общий обзор ящика. Там все было в большом беспорядке. Какие-то коробочки, баночки из-под лекарств, пустые пакеты, обрывки веревочек, разный мелкий и ненужный хлам, совсем неинтересный для помощника пристава. Он выгребал этот хлам обеими руками, бегло переглядывая, и бросал прямо на пол. Хлам звенел, дребезжал и рассыпался по полу целой мусорной кучей.
— Однако... хозяйство, как у Плюшкина! — покачал головой враче и брезгливо оттянул нижнюю губу. — Целыми годами собирал, вероятно.
Добрались, наконец, и до писем. Они были сложены вместе тоненькой пачкой и засунуты в большой, казенного образца, сероватый конверт с писарской надписью. Рядом с конвертом, на дне ящика, лежали еще продолговатая, хорошей работы, фотографическая карточка, наклеенная на толстом бланке с широким серебряным обрезом.
Помощник положил и письма, и карточку на стол, задвинул опустевший ящик и затем, не спеша, опорожнил конверт. Врач взял фотографию.
Несколько минут они молчали. Кандыба вытянулся у двери и тяжело сопел носом, от нечего делать перебирая пальцами пестрый шнур своего револьвера. Гудели мухи, недовольные тем, что раздробленная голова самоубийцы была теперь накрыта полотенцем. Затем помощник хихикнул, откинулся на спинку стула и лукаво посмотрел на своего спутника.
— Ну? — коротко спросил врач, не выпуская из рук карточки.
— Это я вам доложу... сюжетец. Развеселил таки покойничек, царство ему небесное... Нет, вы понимаете, — какая-то голь перекатная, подпольная крыса — и вдруг ему такие письма нижут. Благодарю, не ожидал.
Толстое лицо помощника лоснилась от удовольствия и маленькие глаза глубоко спрятались в жирных складочках. И даже его лысый затылок, должно быть, был весел, потому что смотревший на этот затылок Кандыба вдруг растянул рот и издал неопределенный звук, похожий на сдержанную икоту.
— А вы прочтите, что полюбопытнее! — посоветовал врач и с прежним унылым равнодушием справился: — Любовная история?
— Любовная... И с клубничкой. Подождите минутку, я все письма подберу по числам, тогда будет любопытнее. Три... шесть... девять штук. И еще две коротеньких записочки. Жаль только, что не везде числа проставлены. Но мы приблизительно. Вот — первое. Это, пожалуй, не любопытно. — „Милый Карпик! Вы простите, что я вас так называю, но вы мне не сказали, как вас величать во батюшке, а сами велели звать просто Карпиком, и мне это очень нравится“... С ошибочками пишет, шельма. После „эн“ еще „дэ“ вставила и вышло: „ндравится“. Должно быть, из субреточек.
— Да вы лучше без комментариев. Выбирайте только самое интересное. Время-то уходит.
— Вот, вот, сейчас... Тут дальше есть что-то... „Так как вы мне сказали адрес, то я вам пишу это письмо, а если бы не сказали, то я все-равно писала бы, а потом жгла бы письма в печке. Милый мой Карпик! Еще когда вы у меня не были, мне все казалось, что живет где-нибудь такой, как вы, интересный человек, и этот человек придет ко мне и меня очарует. И вы для меня, как переодетый принц, хотя я очень хорошо знаю, что вы и на самом деле бедный, потому что не умеете тратить деньги и отдаете всем, кто попросит. Даже Наташке дали, а она была уже совсем пьяная и все над вами смеялась. Очень вас прошу, милый Карпик, вы на меня не сердитесь, что вас так обирали, но когда вы только еще пришли и не спали со мной, я не знала, какой вы человек, а от буфета нам идет процент. За то буфетчик заплатил мне пять рублей процента, но я теперь этими деньгами не хочу пользоваться и отдам их вам обратно. Милый Карпик, мне очень хочется с вами увидеться, во только не приходите в сад, а идите прямо ко мне в квартиру, на Разгонной улице, дом пятый и спросите там Марью Свинцову. Свинцова — это я, и я вас буду очень ждать каждый день в три часа. Если не придете, то моему сердцу будет очень больно, потому что я буду знать, что вы мной пренебрегли, когда я всей душой вам предлагаюсь и хочу целовать каждый ваш пальчик“.
Помощник с торжеством посмотрел на врача и щелкнул пальцами.
— Видите-сІ Роман завязывается. Продолжение — в следующем номере.
Развернул другой листик, исписанный таким же неровным, детским почерком с шатающимися и падающими буквами. Бумага была тонкая, дешевая, какую продают в мелочных лавочках за копейку вместе с конвертом.
— Номер второй. — „Радостный мой, бесценный Карпик! Я очень звала вас и ждала каждый день в три часа, а вы до сих пор не пришли, так что сердце мое начинает уже обливаться кровью“... Ну, дальше, кажется, неинтересно... Разливается в обидах. А в конце опять целует пальчики и сообщает адрес. Дальше идет записочка. — „Милый мой дусик! Приходи непременно сегодня вечером ко мне, потому что я сказалась больной и не буду в саду. Я очень понимаю, почему ты не остался у меня в первый раз, когда пришел, и знаю, что ты деликатный. Приходи непременно, а я все приготовлю и буду ждать“... Вот оно. Коротко и ясно.
— Гмм... Ну... Читайте дальше.
— Теперь опять письмо и длинное. Я только выдержки читать буду. Вон, на всей первой странице идет одно только вступление. И золотой ты мой, и наглядеться-то я на тебя не могу, и вообще все такое, что в этих случаях пишут.. Так-с... Затем... „Ты и не знаешь, какие часы я пережила, когда ждала тебя до десяти часов. Совсем была уверена, что ты мной гнушаешься и думала, что я, должно быть, очень подлое создание, если даже такой добрый человек, как ты, не хочет мне руку протянуть. После этого мне тошно стало жить на свете. Я взяла эссенцию и налила ее в стакан, чтобы скорее можно было бы выпить. Когда ты пришел, так увидел этот стакан, а я наврала тебе, что хочу сделать уксус...“ Рассказывай! Не так-то уж очень вы травиться любите.
Беру письмо четвертое. Тут, кажется, был большой промежуток... „Миленький Карпик, ты не знаешь, что со мной вчера случилось. Меня хотели выгнать из хора и выбросить на улицу, так как от меня хозяину нет никакой пользы. Я ни с кем не сажусь ужинать, а вчера один купец сам позвал меня в отдельный кабинет, а я не захотела и не послушалась. Теперь меня тошнит, когда я только подумаю, чтобы спать с другим мужчиной, кроме тебя. От этого у меня совсем нет доходов, но этого я не боюсь. Только бы не выбросили на улицу, потому что тогда я совсем пропала...“ Мм... Да.
Помощник с недовольным видом перевернул страничку, молча побежал глазами по строчкам. Пренебрежительным движением отбросил письмо в сторону, к прочитанным уже ранее, и взялся за номер пятый.
— „Карпик, ты не ходишь ко мне уже целую неделю и, значит, сердишься, а разве ты не понимаешь, что меня заставили насильно? Хозяин прямо сказал, что если я опять не пойду в кабинет, так он рассчитает меня сейчас же, да еще взыщет судом забранное вперед жалованье. Если бы ты понимал, что я чувствую, когда чужой мужчина меня обнимает, так бы ты не мог сердиться. Таких мучений я никогда не видала и ты пожалей меня, а не презирай, родной Карпик. Если не придешь завтра, то я буду знать, что ты навеки со мной расстался и тогда я буду знать, что делать, потому что для одной только пакости жить совсем не хочется. Миленький мой, а я боюсь смерти так, что даже никогда не смотрю на покойников и очень хорошо знаю, что попаду в ад, хотя ты над этим смеешься...“
Замечтавшийся Кандыба громко зевнул, смутился и прикрыл рот ладонью.
— Ты что? Сказал что-нибудь? — воззрился на него помощник.
— Никак нет, ваше высокоблагородие, виноват. Это я от дремоты.
— Э... Выйди за дверь. Да посмотри, здесь ли дворники. Скоро нужно будет подписать протокол.
Кандыба исчез. Врач углом карточки почесал себе подбородок.
— Продолжайте ваш роман. Я слушаю.
— Теперь опять записочка. Посылает, шельма, Лутугину обратно двадцать пять рублей и говорит, что ему, должно быть, самому эти деньги очень нужны, а она, мол, и так любить его будет. Дальше — письмо. Мм... Я просмотрю сейчас...